Глава 32

Наверное, Дуглас был прав. Он становится старше. Еще пару лет тому Кайдена вовсе бы не задумался о последствиях. А теперь он держал в руках женщину, которая явно согласилась бы на большее, чем просто разговор, и не знал, как поступить ему. Она, эта женщина, была слишком хрупкой, чтобы Кайден рискнул.

Как бабочка на ладони.

Треклятая бабочка, из тех, что порой залетали на изнанку мира искрой жизни, такой манящей, такой беспокойной. И они, дети, спешили поймать эту искру, чтобы поднести к губам и выпить.

А когда получалось, чувствовали себя обманутыми.

Дураки.

Сами себя лишали чуда.

Кайден так не хотел. Он держал Катарину и слушал песню ее крови, к которой примешивался такой знакомый шепот силы, что ее собственной, что чужой.

Попросить Дугласа?

Он наверняка смыслит в магии куда больше, чем Кайден и Катарина, а если не сам, то найдет кого-нибудь знакомого. У него прорва знакомых, и неужели не найдется среди них человека, который разрушит эту сеть?

— Тебе больно? — ее хотелось спрятать.

От прошлого. И от будущего. От всего мира. Взять и возвести незримую стену, которую когда-то поднял дед Кайдена, силясь защитить остатки своей крови.

— Сперва было. Казалось, что собственная сила раздирает изнутри. Стоило к ней прикоснуться, и рисунок обжигал. Будто руки в кипяток сунула, да… — Катарина прикрыла глаза. — Но постепенно они притерпелись друг к другу. Теперь он питается моей силой, и ее же сдерживает. Я кое-что, конечно, могу, но очень и очень мало. Отчасти поэтому и боюсь трогать его. Моя сила вросла в него…

На белом запястье руны гляделись черными ранами.

— И как знать, что с ней произойдет, если нарушить равновесие?

— И ты не хочешь попробовать?

— Хочу. И попробую. Когда-нибудь. Когда наберусь решимости, — Катарина оперлась на него. — Каким ты был в детстве? Я почему-то совсем не могу представить тебя ребенком.

— Ужасным.

— Да?

— Абсолютным чудовищем, ко всему обиженным.

— На кого?

— На всех. На мать. Она взяла и умерла, хотя отец сделал все, чтобы она жила. А она все равно умерла. На отца. Он не оставил меня. Он сказал, что у меня есть шанс на нормальную жизнь, но тогда именно та, что внизу, и казалась мне нормальной. Я не знал другой и не желал знать. К этому времени я уже спускался к водам Мертвой реки. И пил ее воду из черепа короля фоморов, который дала мне моя бабушка…

Кайден помнил и страх.

И ярость, сжигавшую его. И слова, что летели в спину. Полукровка… дети жестоки, особенно вечные дети, застрявшие во времени, а там, под холмами, оно течет иначе. Оно не властно над Туата де Даннан. И теперь Кайден понимал истинную причину их ярости.

— Какая она?

— Она… красивая. Такая красивая, что ни одна женщина не способна сравниться с ней красотой. Но в то же время она столь ужасна, что даже мой отец избегал смотреть ей в глаза.

— А ты?

— А я посмотрел. Я был глупым и бесстрашным. Я приручил Тьму и одолел Призрака, и тогда она сплела для них тела.

— Покажешь?

Кайден молча снял клинок и провел над ним ладонью, выпуская создание, которое любому человеку внушило бы страх.

Но Катарина лишь вздохнула.

— Ему больно.

— Да. Мир тварный плохо подходит для созданий, рожденных на изнанке, — Кайден позволил твари воплотиться в клинок. — После всего… даже среди детей Дану заговорили о том, что я стану великим воином. Возможно, настолько великим, что сумею объединить некогда разделенное. И я слышал эти речи. Я сидел за пиршественным столом. Я ел пищу, рожденную котлом Дагды, и поднимал кубок, наполненный горькой морской водой, которая должна бы пьянить. Я мечтал о славе и видел корону из золотых рогов на своей голове. Я был королем. В мечтах. И тут меня забирают и уводят. К людям. В мир, где солнце настолько яркое, что кожа вскипает, где луна жжет глаза, а еда… в первые месяцы мне варили овсянку на воде, но и ее вкус для меня был до невозможности насыщенным. Это потом уже я немного привык.

— Ты… мне жаль.

И ей действительно было жаль. И странно, что эта жалость не оскорбляла.

— Отец знал, что я попытаюсь вернуться, а потому… — Кайден вытянул руки, позволяя проснуться собственным узорам, пусть изрядно поблекшим. — Он отсек мое имя от древа имен рода, и закрыл силу, оставив лишь ту, что досталась мне от матери. Потом-то вернул, но все равно…

Прохладные пальцы скользнули по прохудившейся ткани заклятья, которое осталось, пусть и лишилось сил.

— Я пытался. Я убегал раз за разом. Я резал руки…

— Здесь? — она нашла и бледные нити шрамов.

— Да. Злился очень. Думал, если взывать напрямую к крови, то поможет. А только сил лишился… тогда ко мне Дугласа и приставили. Присматривать. Уговаривать. Учить… я же… я назло все делал. Дважды дом подпалил, думал, если все сгорят, то я получу свободу, отцу не останется ничего, кроме как забрать к себе. Дугласа… не знаю даже, сколько раз я пытался от него избавиться.

Она покачала головой, то ли сокрушаясь о его, Кайдена, глупости, то ли все еще сочувствуя.

— А потом как-то бабушка принесла молока с медом. И я попробовал. И тогда понял, что ничего вкуснее в жизни не ел. Она же сказала, что ей очень жаль, что так получилось. И что воином можно стать не только наизнанке…

А Кайден понял, что больше не способен ненавидеть эту женщину, которая неуловимо походила на ту, другую, его бабушку. И пусть лишена она была той красоты, которой боги прокляли дочь Феанора, но все одно было в них что-то общее.

Взгляд ли?

Мягкость голоса?

Терпение, с которым она сносила все его выходки.

— Я смирился с тем, что вынужден оставаться здесь, но и только, — Кайден перехватил свою женщину поудобней, а она пристроила голову на его плечо. — Я не хотел учиться. Одежда… там, внизу, одежда не нужна. Она — скорее память о прошлом, которую не все готовы хранить. Там нет морозов, как нет жары, нет ветра, кроме того серого и мертвого. А от него одежда не защитит. И я никак не мог понять, к чему она. Неудобная. Стесняющая движения. Я срывал одежду. А ботинки топил в пруду. Я обмазывал волосы глиной. Да и сам изваляться любил. Кожа, к солнцу не привычная, вечно обгорала, зудела, вот я и приноровился… ел руками. Их же вытирал о скатерть.

Катарина фыркнула.

— Не верю.

— Правда, правда… бабушка перестала принимать гостей. Совсем перестала. Как-то я забрался в ее гардеробную комнату и порвал все платья. Мне хотелось, чтобы она тоже избавилась от ненужной одежды. Я утопил в пруду любимые сапоги деда… и не только их. Мне нравилось смотреть, как тонут предметы, да… потом долго не давал себя мыть. И еще дольше — расчесывать волосы. Они сбились комом, и когда их срезали, я обиделся и ушел из дому. Правда, недалеко. Меня поймали торговцы людьми…

Катарина обернулась. И нахмурилась.

— Дед меня быстро нашел. Оказывается, отец отдал одну вещь, которая помогала ему видеть, где я и что со мной. Но сутки меня продержали в яме. Я очень разозлился. И когда эти уроды меня вытащили, чтобы в клетку перегнать, я их убил. Дед потом сказал, что не нужно было всех, что следовало оставить кого-то для допросной, но я же был маленьким, не понимал очевидных вещей.

Прозвучало так, будто Кайден оправдывается за ту давнюю историю.

— Потом дед все же разыскал остаток банды, и тех, кто им помогал. И мне позволил искать… и стал учить. Тогда я понял, чем хочу заниматься. Охота на людей мне понравилась.

Наверное, не стоило рассказывать правду.

Люди боятся тех, в ком есть иная кровь. И в страхе своем горазды выдумывать глупости. А уж знай они, что Кайдену и вправду нравится…

Рассвет.

И туман над лугом, в котором стремительно тает след. Мятые травы, чей сок будоражит и ведет, будто сама земля подсказывает, куда идти. Бег. И чужой страх.

Иногда — кровь.

Или вот стрелы.

Порой ловушки, чаще всего неумелые, но случалось и по-всякому.

— И у тебя получается?

— Теперь — да. Чаще всего…

— Но ты не хотел бы большего?

— Чего?

— Не знаю, — она легко пожала плечами. — Все хотят большего. Больше власти. Больше славы. Больше денег. Больше почестей…

— Больше охоты.

Катарина почему-то легонько рассмеялась. И ночные легкие бабочки закружились над ее макушкой. Они, рожденные сумерками, до конца не принадлежащие миру яви, чуяли спутанную ее силу и стремились к ней. Но не рисковали опуститься, лишь волновались, осыпая светлые волосы пыльцой.

Впрочем, людям она не вредит.

— Отец как-то сказал, что лучше всего охотится там, где много добычи. А подле трона всегда хватает людей… разных людей.

— Но ведь не на всех разрешат охотиться? — уточнил Кайден и сдул одну самую наглую бабочку, которая приблизилась настолько, что потянула-таки силу. Бледные крылья ее засветились, а пыльца приобрела насыщенный серебристый оттенок.

— Не на всех, — согласилась Катарина, как показалось, весьма печально.

— Поэтому предпочитаю оставаться здесь. Здесь мне разрешение не нужно.

— Но ты все равно служишь королю.

— Короне, — поправил Кайден. — Прежде всего я служу короне. А она далеко не каждого, кто ее напялит, признать готова. Что-то не слышал я, чтобы в последние пару сотен лет камни пели.

Проснулась Катарина с трудом.

И проснувшись, долго лежала в постели, разглядывая потолок. Потолок был самым обычным, белым и несколько неровно выкрашенным. То тут, то там через белизну проступали пятна самых удивительных форм и размеров. И воображение Катарины спешило отыскать в этих формах скрытый смысл.

Смысла не было.

Зато была тишина. И солнце переползло через подоконник, а за ним поднялся и плющ, расправил ветки, будто и не лазали по нему вчера.

Губы сами собой растянулись в улыбке, и Катарина потрогала их, пытаясь найти след поцелуя. Но он, как и смысл пятен, жил лишь в ее воображении.

И в памяти.

Потом, что бы ни случилось, — а ей почему-то начинало казаться, что весьма скоро что-то да произойдет, — память никуда не исчезнет. Она — то сокровище, которое останется Катарине и только ей.

— Вижу, вчера неплохо погуляла, — Джио сидела на столе.

Сегодня она примерила бархатный колет ярко-оранжевого цвета, и узкие брюки, украшенные по шву перламутровыми пуговицами. Волосы Джио заплела в две косы, а косы украсила алыми перьями. Вид у нее был куда более диковатый, чем обычно.

— Неплохо, — согласилась Катарина.

— Твоя тетушка пыталась с тобой побеседовать.

Сердце екнуло.

А если… и тут же Катарина сердито велела себе успокоиться. Во-первых, эта женщина определенно не является родственницей Катарины, а во-вторых, какая разница, что она подумает или скажет?

— Когда?

— А вот сразу после полуночи.

— Странно, — Катарина уселась перед туалетным столиком и осмотрела себя.

Ничего не изменилось.

На лбу не возникла клейма, которым в древности метили распутных женщин, губы не распухли, в глазах ни тени стыда.

— Она сказала, что услышала крик.

— Я не кричала.

— Ты нет, — почти миролюбиво согласилась Джио и, тронув косу, сказала: — Надо же… утерпел.

Это она про Кайдена?

И что не так?

Волосы он трогал, и это было приятно. А еще гладил шею Катарины. Щеки. И руки. Касался узоров, и они, будто теряя силу свою, исчезали, возвращая Катарине давно позабытую свободу, ощущение той силы, что скрывалась в теле.

Правда, теперь узоры вернулись на свое место.

Сетью?

Замком?

— Кто кричал?

— А вот то и интересно, что я не поняла, кто кричит и где, — Джио сама разобрала косу и, вооружившись щеткой из свиной щетины, принялась за пряди. — А у меня слух получше вашего будет.

Щетка больно дергала за пряди, а Джио выглядела задумчивой.

— Я сказала, что это кому-то из служанок мышь дорогу перебежала. И что не стоит волновать тебя. Что ты приняла снотворное.

— Почти, — Катарина улыбнулась, и отражение в зеркале ответило ей улыбкой. Это отражение ничуть не походило на парадный портрет, который придворный живописец начал создавать еще до свадьбы.

На том портрете Катарина прилично бледна.

И волосы у нее зачесаны гладко. Их почти не видно под жемчужным венцом, как не видно и самой Катарины, ибо платье ее настолько роскошно и выписано столь умело, что хочется разглядывать лишь его.

Тот портрет так и остался в Большой зале, сменив собой предыдущий. Интересно, снимут ли его потом, после свадьбы Джона? Или ему и его королеве положены новые места, а нарисованная Катарина так и останется подле царственного Генриха, который тоже на портрете был совсем иным, чем в жизни: моложе, красивей и благородней.

Пальцы Джио выплетали новую косу.

Простую.

— Она очень настаивала. Пришлось ее усыпить.

— А ты…

— Могу. На человека, на которого влияли, повлиять несложно, — Джио перехватила косу синей шелковой лентой. — Ее разум давно запутался. Я отнесла ее в комнату. А затем отправилась по этажам. И клянусь тварями с изнанки, в доме было тихо.

— Может, и вправду кто-то мышь увидел?

— Может, — легко согласилась Джио и, наклонившись к самому уху Катарины, тихо-тихо произнесла: — В этом доме нет ни мышей, ни крыс. Как нет и пауков. И никого-то, кому положено обретаться в подобного рода домах. Это плохое место, девонька…

Катарина почувствовала, как по спине побежал холодок.

— И… нам стоит уехать?

— Сама решай, — Джио вернула щетку на туалетный столик. — Все дело в доверии… но людям опасно верить.

— А нелюдям?

— Тем паче, — губы растянулись, обнажая острые длинные клыки. — Но если вдруг… просто позови, лапонька. Если я и ослабла, это еще не значит, что вовсе ни на что не способна.

По тонким перышкам поползли нити огня, которые Джио собрала в ладонь и, поднеся ко рту, просто-напросто вдохнула.

— Почему ты мне помогаешь? — этот вопрос показался Катарине невероятно важным. — Мой отец… я правильно поняла, что он обманул тебя когда-то?

Джио слегка склонила голову.

Это согласие?

Или она просто слушает.

— И ты его ненавидишь.

— Ты даже не представляешь, насколько.

— Однако если бы ты могла причинить ему вред, ты бы это сделала. Стало быть, не можешь.

Ее кивок был едва заметен.

— Но я… ты принесла клятву, что опять же исключает возможность причинить вред. В какой-то мере. Однако это не значит, что ты должна мне помогать. А ты помогала. С самого первого дня.

— С самого первого дня я представляла, как забавно было бы, если бы ты лишилась головы, — Джио сощурилась, и проглоченный огонь блеснул из-под ресниц. — А лучше, чтобы я тебя лишила головы. Это ведь не так и сложно. Чуть повернуть, чуть поднажать, приложить малую толику силы, что у меня еще осталось. Но клятва мешала… изрядно мешала. Он всегда умел их составлять. Знаешь, как его зовут наши?

— Как?

— Словопутом.

— Ты не первая, кого он…

— Первая. Но не последняя. Он забрал часть моей силы, и тогда собственные его возросли. Думаешь, его друг так уж желал делиться добычей? Знанием? Нет, он обратился к отцу за помощью. Попросил побеседовать с одним безумным дервишем. Их там много… порой мне кажется, что от вечной жары в колониях каждый второй становится безумцем. А каждого первого лишает разума бесконечный дождь.

Джио мелко отряхнулась, как это делают собаки.

— До сих пор неуютно… а ты не сиди, к завтраку собирайся, пока твоя тетка сюда не приперлась.

— Не моя.

— Нехорошо рушить игру, особенно чужую.

И Катарина с ней согласилась.

Из платьев, которых осталось не так и много, она вытянула темное, цвета ночного неба, украшенного лишь простой вышивкой по рукавам и подолу.

— Твой отец умеет красть чужие тайны. И тот дервиш вдруг уверился, что перед ним сидит самый надежный, самый верный друг, которому можно довериться. Он нарисовал карту. А когда наваждение схлынуло, попытался убить Словопута.

Странно.

И главное, похоже на правду. Никто и не помнил, чтобы отец брался за оружие. А еще никто не понимал, как получается у него делать то, что он делает.

Без угроз.

Без подкупа. Просто беседуя с людьми. С разными людьми. И многие из них отца втайне ненавидели, верно, были правы, но и ненависти оказывалось недостаточно, чтобы устоять перед его речами.

Платье легло муслиновой броней.

И сама Катарина… перед свадьбой он наведался и говорил. В кои-то веки не отдавал приказы, но именно говорил, так, как ей когда-то мечталось. Доверительно. Как с равной. Он рассказывал о роде и важности этого брака, о терпении, которое Катарине понадобится, чтобы исполнить свой долг, о… о многом. И она поверила.

— Но убить его тоже непросто.

— Из-за крови?

— Эта была отдана не добровольно, что бы он ни думал. Магия умеет различать подобные вещи. И пусть мне пришлось платить за глупость, но и он рано или поздно ошибется. А мое счастье в том, что даже в этом теле я проживу куда дольше обыкновенного человека.

— Ты красивая.

— А ты дурочка, которая не воспользовалась своим шансом, — проворчала Джио, отворачиваясь. — Что до прочего, то… однажды я поняла, что твоя смерть не принесет ему боли. Что ты для него значишь ничуть не больше, чем я. И это было странно. Мой род… слишком мало осталось подобных мне. И каждое дитя для нас — это воистину сокровище. Да сокровищем ты и стала. Вряд ли когда-то у меня появятся дети.

— Я могу отписать Джону.

— И тот отнимет мою флейту, а потом, поддавшись высокому чувству, вернет ее? — Джио фыркнула. — Самой-то не смешно?

— Уже смешно, — Катарина застегнула последнюю из трех дюжин пуговиц.

Осмотрела себя в зеркале, признав, что отражение стало строже и старше. И не мешало бы воспользоваться пудрой, ибо веснушки совсем с ним не увязывались.

— Даже если и вернет… в ней уже не осталось жизни и силы. Словопут ее всю выпил.

— Мне жаль.

— Помнишь тот день, когда тебя пытались убить?

— Сложно забыть, — Катарина осторожно пристегнула воротник из черного траурного кружева. — Я до сих пор не знаю, как выжила…

— Кровь. Тогда я отдала ее. Добровольно. Во второй раз. И этого хватило. Нам обеим.

— И что теперь?

Джио встала за спиной и помогла зацепить край кружева за железный крючок.

— Ничего. Живи, пока есть возможность. Соблазни этого бестолкового теневика. Роди от него дитя. Никто не посмеет тронуть того, в ком есть хоть капля крови Дану. Даже твой отец не рискнет связываться с ушедшим народом… да…

— Но и позора не простит.

— Возможно, — Джио расправила спицы, раскрывая кружевной воротник огромным веером. — Возможно, это будет неплохая маленькая месть.

И Катарина ей улыбнулась.

Месть и вправду получится… интересной. Вот только кому?