Глава 38

Когда-то давно, когда мир был молод и силен настолько, чтобы выдержать богов, они часто покидали свои чертоги. И Дагда щедрой рукой рассыпала дары, веря, что не оскудеет волшебный котел ее, а Дану танцевала на вершинах холмов, и те, переполняясь силой, рождали источники.

Потом случилось много всякого.

И боги ушли.

А люди остались, как остались и крупицы божественной благодати, что, смешавшись с водами, поили землю…

Кайден держал женщину, которая льнула к нему и не боялась ни вида его, ни крови, ни твари, чью голову Кайден все еще сжимал, будто и вправду надеясь мертвым оскалом драугра отпугнуть туманных тварей. Он теперь слышал, как менялся мир. И шепот тумана перерастал в нечто большее. Теперь ему слышался шелест волн, что набегали на каменистый берег, одна за другой, одна за другой. Слышал, как вспарывают воду тяжелые весла, и проседает морская гладь под тяжестью костяных лодок. Они невелики, но их много, как раковин на старом меловом берегу.

Не устоять.

— Что здесь все-таки происходит? — Змей смотрел, и выражение лица его было непонятно. То ли зависть, то ли сожаление.

— Я ошибся.

Кайден терпеть не мог признавать свои ошибки. И в ином любом случае предпочел бы, если не соврать, то всяко отмолчаться. Но хлопали на мертвом ветру обессилившие паруса, и призрачное море подбиралось все ближе и ближе.

— Это не болотники, — Кайден разжал руку, позволив голове упасть на пол, и та покатилась, пока не была остановлена ногой дракона. — Все много хуже… это фоморы.

— Их же не существует?

Его женщина не испугалась.

Она стояла рядом. Гладила его щеки, не столько стирая кровь, сколько создавая из нее узоры. И Кайден ощущал раскаленные пальцы ее.

— Если бы, — Джио носком сапога повернула голову. — Здоровая тварь…

— Кто они вообще? — тихо спросила Катарина.

— Дети богов. Как и мы. Только других богов. Богов другого мира. Говорят, когда-то наш был един, и все существовали вместе в любви и согласии, — Кайден криво усмехнулся. — Пока дочь Фома не отдала свое девичество сыну Урры, а тот, получив дар, предпочел другую. И была она простой смертной. Так началась война, которая и разделила мир. Дочь Фома поклялась, что не остановится до тех пор, пока в мире есть хотя бы капля крови той, другой, которая оскорбила ее самим своим существованием…

Кайден заставил себя разжать руки.

— И сказав Слово, она ушла, чтобы за гранью мира найти себе мужа из рода демонов. И от него родила множество детей, которых после и назвали фоморами.

— Это было давно, — Джио подошла к окну и застыла, прижавшись лбом к стеклу. — С тех пор мир переменился.

— А фоморы были побеждены, — согласился Змей.

Он стоял, скрестив руки на груди, глядя куда-то в сторону. Но и он не мог не слышать. Еще немного, и лодки коснуться земли. Вспашут ее костяным плугом. И тонкими крыльями поднимутся весла.

Всхлипнет вода под сапогами воинов.

— Где он ее нашел? — этот вопрос Змей обратил к той, которая знала больше, чем могла сказать. А Кайден, вспомнив вдруг кое о чем, вытащил обломок флейты. Он хотел отдать, но его невеста успела первой.

— Это то, что нужно, — сказала она и отступила, отошла, чтобы сесть у камина, в котором все еще горел огонь. Он, чувствуя близость воды, шипел и фырчал, выгибая рыжие спины, выпуская сонмы искр, но Катарина будто и не заметила.

Что она делает?

— В том храме, — Джио отступила от окна, чтобы забраться на стол.

— С чего все началось?

— С глупости, — ее глаза отливали желтизной, а кожа сделалась не просто смуглой — бронзовой. — Однажды я услышала, как играет человек. Играет на простой тростниковой флейте, но песня его была столь пронзительной, что я не удержалась. Я ответила. И отвечала раз за разом. Он приходил каждый вечер, и мы играли. Потом разговаривали. Он рассказывал мне о войне и забытых берегах. Я о том, как плачут камни, когда обрушивается на них ледяной северный ветер. Он про людей, я про китов, что приходят к нашим берегам, год за годом повторяя древний путь. Он… о себе. И я тоже. Мы были молоды, и мне казалось, что уже этого хватит, чтобы обмануть судьбу и заставить мир прислушаться. Он ведь живой…

Катарина гладила камень, уговаривая его принять утраченную часть. Обломок, зажатый в кулачке ее, был теплым и живым, и на редкость правильным. Но сил не хватало.

Вновь не хватало сил.

Сети, сковывавшие Катарину, натянулись, и руны больно врезались в кожу, но она старалась не замечать этой боли. Не выходило.

Катарина закусила губу.

— …когда разгорелась весна, он предложил мне обменяться клятвами и дарами. Он поднес мне флейту из тростника…

Камень молчал.

Нельзя, чтобы он молчал…

— А я отдала свою. Тогда его еще не звали Словоплутом. Он дал мне свое имя, да только сперва передал его барану, которого посвятил единому богу. И когда слово нарушилось, это несчастное животное погибло в мучениях. А я оказалась заперта в этом теле.

И связана клятвой.

Катарине жаль. Если бы Катарина могла изменить хоть что-то… она и может, она пытается, просто ей не хватает сил. Взгляд вдруг упал на огонь, который аккурат присел, растянулся на обглоданных бревнах, будто приглашая погладить.

И Катарина решилась.

Она протянула руку, и огонь метнулся навстречу, вцепился в пальцы, пополз выше, впитываясь в руны, втягиваясь внутрь. Боль была такой, что Катарина ослепла. А из глаз брызнули слезы. На долю мгновенья появилось трусливое желание отступить, ведь это не она… она не виновата… она ни за что не отвечает.

— Он хотел золота. Он получил золото. Все мое… тогда я еще надеялась откупиться. Но золота оказалось недостаточно. Он пожелал в жены женщину, когда-то ему отказавшую. И купил ее. Он захотел власти…

Боль не уходила.

И не ослабевала. Катарина стиснула зубы. Ей нужна эта сила. И она возьмет то, что должно, ибо в ином случае она погибнет.

Все погибнут.

А так неправильно.

— …над людьми и не только. Он брал куски моей флейты, один за другим.

Кроме того, который сжимала в кулаке Катарина, надеясь, что хватит у нее выдержки расплавить этот кусок. И что сама она не сгорит до того, как вспыхнет камень.

— И речи его становились слаще хмельного меда. Не нашлось ни одного создания, которое бы устояло перед ним. Я знаю, что он ходил к Каменным холмам в надежде встретить кого-то из моих родичей. Но другие оказались умнее меня, да… — Джио вздохнула.

Боль не то, чтобы отступила, нет, она по-прежнему была с Катариной, но теперь с ней получилось совладать. Забрать силу и, пропустив через себя, отдать камню.

Искра за искрой.

Капля за каплей. И нефрит откликнулся, а следом за ним и тот, крохотный совсем осколок, который утонул в камне, чтобы замереть.

Искра…

Из любой искры можно раздуть пламя, если постараться. И Катарина постарается. Если не ради себя, то хотя бы ради той, которая заслужила свободу. Которая еще может спастись. Которая…

— И когда он услышал о божестве, что спит в древнем храме на краю мира, он загорелся желанием подчинить и это божество. Решил, что тогда станет не просто силен, но равен ушедшим, — Катарина не видела Джио, но живо представляла себе, как кривится ее лицо, сменяя гримасу за гримасой.

И ненависти нет.

Уже нет.

А есть презрение, которое куда хуже.

— Мы отправились. И на свою беду нашли и храм, и ту, что спала в нем, — голос Джио перешел на шепот, и обернувшись, Катарина увидела, что та прислонилась к стене, схватившись руками за горло.

Клятва?

— Хватит, — Гевин шагнул к той, которой не решался прикоснуться, чтобы обнять и прижать к себе. — Я сам скажу, что было дальше… если надо.

Надо.

Катарина вовсе не так умна, чтобы понять. Катарина, если подумать, никогда-то не отличалась ни умом, ни характером, ни силой. И теперь вот она почти выпила крохи огня, но разве этого довольно, чтобы закончить начатое?

Малость осталась.

И для этой малости надо взять силы. Где? Катарина знала ответ. Жаль все-таки, что не получилось сбежать… у свободы вкус вовсе не подгоревших пирожков из придорожной таверны.

Свобода — это влажная трава.

И небо со звездами, что спускаются взглянуть на тех, кому вздумалось валяться на влажной той траве. И темная вода пруда. И лилии в нем. И быть может, любовь, которой Катарина так и не узнала.

— Он нашел нечто, в чем скрывалась сущность божества. И сумел разглядеть ее… возможно, сумел использовать? Но понял, что та слаба. Время безжалостно не только к людям.

Голос Змея звучал по-прежнему спокойно.

— Отпусти, — проворчала Джио.

— Как-нибудь потом… — он и не подумал послушаться, а она не стала вырываться, то ли сил не было, то ли желания. А огонь в камине совсем погас, он отдал последние искры своей жизни, и Катарина приняла их с благодарностью, чтобы отправить следом и свои…

Капля за каплей.

День за днем… и говорят, что маг, отдавший жизненные силы, вмиг постареет… интересно, какая из Катарины выйдет старуха? Мерзкая, вроде той, что обреталась на отцовской конюшне, раздражая всех, или же вполне благообразная?

Впрочем, не столь это и важно.

Капля…

— Он начал подкармливать… существо. Приручать ее… верно?

— Разделил. Понял, что не справится со всей разом. Из одного венца стало два, одинаковых, словно отражения друг друга.

— Вряд ли это понравилось твари.

Определенно. Катарине бы не понравилось, если бы ее разделили.

— Не понравилось. Она… сперва подчинялась, делала, как сказано… он давал ей силы. Других… при дворе множество людей. Кто удивится, если одна-другая девица вдруг сляжет? Тем паче, если из прислуги. Но ей не всякие годились… чем чище кровь, чем больше силы…

Больше.

И искра разгорается, ярче и ярче, еще немного и огня хватит, чтобы согреть весь камень изнутри. Хорошо бы… туман близко. Теперь Катарина чувствует мертвенный холод его.

— Тише, — Змей коснулся губ Джио пальцем. — Он обещал ей жертву? Кровь от крови своей? Свое дитя, отданное по доброй воле?

— Да.

Это не удивляет.

И не огорчает.

— А та… другая девушка, — Катарина поняла, что боль ушла, и силы тоже, и работа ее завершена, единственная, пожалуй, стоящая работа. И заодно уж вернулась способность говорить. — Она…

— Она дочь его близкого друга. Считалась дочерью близкого друга. И временное вместилище божественной сути. Части ее, ибо не каждое тело способно вместить ту, в ком течет кровь демонов, полностью.

Наверное, это было правильно.

Но Катарина больше не хотела думать о том, что правильно, а что нет. Ей было холодно… так холодно у погасшего камина, что она обняла себя, пытаясь согреться.

— Она выполнила свою задачу, — Джио все-таки высвободилась и подошла к Катарине, опустилась на колени. — Что с тобой, девочка?

— А с ней?

— С ней уже ничего. Она мертва. Она принесла часть короны и отдала, что свою жизнь, что свою кровь той, которую на другом краю мира звали Матерью тысячи Смертей.

Катарина кивнула.

Да, пожалуй, теперь понятно… а еще у нее хватило сил поднять руку и протянуть Джио флейту.

— Возьми.

— Это…

— Подарок…

Пальцы Джио дрожали над ладонью Катарины, но брать флейту она не спешила. Смотрела так, будто… будто Катарина собиралась ее обмануть. Глупость какая. А ведь тяжело. Флейта каменная, а сил у Катарины совсем не осталось.

— Что ты просишь взамен?

— Ничего… хотя… прошу… дай ему шанс, ладно? — Катарина указала взглядом на Змея, что замер, вслушиваясь в происходящее вокруг. И не сомневалась она, что Гевин слышит каждое слово, и понимает все прекрасно. — Просто шанс, ладно?

— Что ты натворила, глупая? — Джио взяла флейту, а еще обняла Катарину. — Что ты…

— То, что должна была. Холодно как… почему здесь так холодно?

— Потому что мир вновь готов расколоться, — ответили Катарине. — А из разломов всегда тянет холодом. Если бы ты знала, как тяжело приходится бездне в своем одиночестве.

Тетушка Лу вошла в комнату, двигаясь медленно, и казалось, что она совершенно не осознает, где находится. Облаченная в просторную тонкую рубаху, которая не скрывала очертаний ее тела, она выглядела странно и страшно.

Слегка безумно.

И лишь ярко сиял венец из желтых алмазов на голове ее.

…однажды, много лет спустя, когда мир приблизится к закату, боги вернутся, чтобы прочитать имена великих героев, высеченные на каменных опорах, что держат этот самый мир.

И быть может, среди прочих найдется место и имени Кайдена.

Он крутанул клинки.

Но Змей поднял руку.

— Не надо, — попросил он. Если бы потребовал, Кайден и слушать не стал бы… а просят змеи редко. Заскулили крысюки, сползли на пол, распластались, попискивая, дрожа от ужаса. А Кайден ощутил, как закипает кровь.

Зашипела драконица.

— Ты слишком долго была в этом теле, рожденная пламенем, — существо растянуло губы тетушки Лу в уродливой улыбке. — Твои силы иссякли. И сейчас ты — лишь корм для моих детей. Слышишь? Они уже идут…

Шелест.

Шепот.

Скрежет… лодки, поднявшиеся со дна болот, сплетенные из костей и волос, обтянутые гниющей кожей, пристали к берегу, выпуская тех, кого не спасти.

И долг Кайдена возрос неимоверно.

— А ты, дитя королей… в тебе слишком много иной, слабой крови, — тварь медленно развернулась, уставившись пустыми глазницами на Кайдена. И по щекам человеческим бежали кровавые слезы. Они ползли на шею, и по шее, добираясь до ткани, пропитывая ее алым цветом. — Твой славный предок оказался не способен противостоять мне. Так неужели ты надеешься?

Тьма захныкала.

А Призрак прижался к ноге, чувствуя силу иную. Но Кайден оскалился:

— Я попробую.

— Ты, создание разума, скажи им, что мне не нужны жалкие их жизни. Я пришла за тем, что было обещано. Договор заключен, — она протянула дрожащую руку. — Эта смертная принадлежит мне.

— Нет, — тихо произнесла Катарина.

— Если думаешь, что огненная кровь защитит тебя, то зря. Моим детям она преграда, а для меня… так даже лучше. Чем крепче сосуд, тем больше в нем соберется силы. Иди ко мне, дитя. Не бойся. Не будет боли. Не будет сожалений. Не будет ничего, кроме мести. Ты ведь хочешь отомстить им за все обиды?

— Нет, — Катарина произнесла это громче. И слово отразилось в стенах старого дома.

— Иди, и они останутся живы…

— Нет, — Кайден произнес это слово, уже понимая, что не отступит.

И да, он слабее.

Ее.

И ее тварей, некогда бывших людьми. Следовало бы выжечь проклятые болота сразу, как возникло подозрение, но нет, понадеялся, что справится.

— Нет, — Джио распрямилась.

— К сожалению, — Змей развел руки и пошевелил плечами. — Разум — не их стихия. А я, как оказывается, слишком долго жил среди смертных, чтобы руководствоваться лишь им.

Тварь захохотала.

И смеялась, смеялась, пока не захлебнулась криком и кровью, что хлынула из горла. В следующее мгновенье тетушка Лу просто осела на пол мешком плоти. Покатился венец из желтых алмазов, исчезнув под столом, а в окно ударила первая стрела.