Глава 23

Тимур

— О чем это ты говоришь? — щурюсь я.

Мама заправляет за ухо светлый локон. Кладет руку на предплечье отца, мажет взглядом по всем присутствующим и останавливается на удивленной Олесе.

— О родах, конечно. О чем же еще?

— Ой! — сглатывает она. — Ой… Вы ведь Полина Сергеевна, да? Вы извините, у меня что-то с памятью в последнее время. Наверное, последствия сотрясения. Или старею…

Олеся слабо улыбается, глядя куда угодно, но не на меня. А я вдруг понимаю, что не спросил даже… ни разу, блядь, не спросил, как она себя чувствует, хотя о том, как ей досталось на той лестнице в торговом центре, знаю не понаслышке. Я тысячу раз просматривал записи камер и своими глазами видел, как отчаянно она защищала ребенка.

— Можно подробнее про тот свет? — сиплю я, впрочем, кажется, понимая, к чему идет. Я же гребаный аналитик. Кто лучше меня может сопоставить факты и сделать выводы? Отец? Закусываю щеку.

— Да что об этом говорить? Все хорошо — и ладно.

— Не ладно!

Оба родителя впиваются в меня взглядом. А я не могу… Не могу, внутри меня поднимается волна странных, ужасающих в своей мощи чувств. И рвется… Рвется наружу. Мне нужно на что-то отвлечься, иначе просто не знаю… Подхожу к отцу, забираю сына и принимаюсь осторожно поглаживать его по спине. Но в моих руках Дамиру уже не так интересно, как в дедовых или бабулиных. Дамир начинает брыкаться, требуя, чтобы я спустил его на пол. И я послушно отпускаю сына, лишая себя последнего якоря.

— Мам…

— Скажем так — это были очень тяжелые роды. И я даже не буду спрашивать, почему ты до сих пор не в курсе.

— Насколько тяжелые?

— Думаю, тебе лучше будет обсудить это с Олесей.

Медленно веду головой.

— Почему ты мне ничего не сказала? — наверное, это совсем последнее дело — выяснять отношения при родителях, но я просто не могу удержаться.

— Не знаю. Наверное, не думала, что это важно спустя столько лет.

— У тебя дважды останавливалось сердце. Это важно, сколько бы лет ни прошло, — мягко замечает мама. А отец… мой сильный отец… как никто, понимая, что со мной сейчас происходит, подходит ближе и ободряюще касается рукой предплечья. Дышу. Просто заставляю себя сосредоточиться на этом. Вдох — выдох. И снова вдох.

— Думаю, вам стоит поговорить. Олеся, вы не против, если мы умыкнем внука на денек? Отвезем его в зоопарк… Или планетарий.

— Отличная идея! — поддерживает мать отца. — И почему мне самой это не пришло в голову?

Да. Наверное. Это точно нам нужно. Поговорить без помех. Да и старикам нужно наверстывать упущенное в общении с Дамиром. Так почему же я не спешу рассыпаться в благодарностях? Неужели боюсь того, что услышу? А Олеся? Почему она так настороженно смотрит?

— Что?

— Я не совсем уверена, что это безопасно.

Брови отца взмывают вверх. И в первый раз за весь этот день я замечаю в его глазах тень улыбки. Но она быстро гаснет, когда отец переводит взгляд на меня, задавая безмолвный вопрос: существует ли хоть какая-то угроза на самом деле? Веду головой. Это даже не отрицание. Так, едва заметное движение, понятное лишь нам одним. Отец медленно моргает. Давая понять, что мое сообщение принято.

Поворачиваюсь к Олесе.

— Ты мне доверяешь?

— Конечно. Что за вопрос?

Удовлетворенно киваю. Мне нравится то, что между моим вопросом и ее ответом не последовало никаких пауз. Это немного успокаивает ревущие чувства внутри.

— С родителями Дамиру ничего не грозит.

От меня не укрывается её секундное колебание. Но, несмотря на все свои сомнения, Олеся кивает, оставаясь до конца верной своему слову.

— Дамир, хочешь поехать с бабушкой и дедушкой в зоопарк?

— На большой машине? — загораются глаза Дамира.

— Не знаю… — смеется Олеся. — Судя по всему, на огромной, — добавляет она, окидывая отца смеющимся взглядом. А тот хмыкает в ответ. Я вижу… и знаю, что он еще не принял Олесю в семью. Я даже не надеялся, что это случится быстро. Он вообще очень сложный… мой отец. Ему нелегко понравиться. А тут… он ведь не дурак, и многое видит. И то, что он видит — ему не нравится. Что, впрочем, понятно, учитывая все нюансы.

— Ну, если никто не против, то выдвигаемся сразу после завтрака. Что скажешь, Поль?

— Ну, конечно!

Завтрак проходит довольно шумно. Дамир, ободренный всеобщим вниманием, балуется. Едва ли не на голове стоит. Отец с матерью смеются, глядя на него, то и дело касаются, вспоминают какие-то байки из нашего с Русланом детства. Наверное, это действительно смешно, но я будто не слышу их. Ковыряю вилкой золотистые сырники, а сам взгляда не могу отвести от Олеси.

— Расскажи мне все, — требую я, когда родители, прихватив Дамира, уходят. Олеся отводит взгляд от окна, из которого махала сыну на прощание.

— Ты о родах?

— Обо всем, что имеет значение. Чего я еще не знаю?

Олеся тяжело вздыхает. Вытягивает ногу, вторую сгибает в колене, усаживаясь на высокий барный стул.

— Да нет ничего такого, — качает она головой, задумчиво кроша недоеденную сыном булку. — Я вроде бы все рассказала. А то, что роды тяжелыми были… Ну, были, и были. Что уж теперь?

— Почему ты меня не послала?

— Когда?

— Когда я упрекнул тебя в том, что ты не рожала сама?

У меня зубы сводит от понимания того, как я был к ней несправедлив. Просто зубы сводит. А она смотрит на меня как-то так… непонимающе. Будто для нее такое отношение привычно. Я все больше убеждаюсь в мысли, что она намного глубже, чем позволяет казаться. И намного-намного сложнее. Вполне возможно, что тот странный надрыв, который я в ней изначально увидел, намного серьезней, чем я полагал.

— Наверное, потому, что ты прав. Я действительно не слишком справилась…

— Ты?

— Я пыталась, правда. Двенадцать часов адских мук. Мне попался… не очень внимательный врач. Он не верил, что что-то не так. Думал, у меня просто истерика… А когда стало понятно, что сама я не рожу, ситуация была уже критичной. Хорошо, что его смена закончилась, и пришла твоя мать. Не знаю, что было бы, если бы не она, и не реаниматолог.

— Ты знаешь, что что-то пошло не так, но все равно винишь себя в том, что не справилась?

— Я не знаю, — Олеся встает с табурета, нервно растирает руки и опять подходит к окну. — У меня все не как у нормальных людей. Обычно после кесарева роженицам удается наладить грудное вскармливание, вот, как твоей невестке, а у меня и тут ничего не вышло. Наверное, ты имеешь право предъявлять мне претензии на эту тему. Я и сама себе их предъявляю.

— Нет! — хриплю я. — Не имею! Это было абсолютно недопустимо. На твоем месте я бы себе хорошенько врезал. Извини…

— Что? — она удивленно моргает.

Мне нелегко извиняться. А уж тем более повторять это снова. Но я оплошал. И это меньшее, что я теперь могу сделать:

— Извини. Я вел себя как мудак, когда обвинял тебя в том, о чем не имел понятия.

— Ох… Ладно.

Олеся выглядит действительно шокированной, и я никак не могу избавиться от мысли, что, судя по всему, она привыкла к необоснованным наездам. И даже более того. Их она воспринимает как что-то, само собой разумеющееся. Будто иначе не может быть. И мне это не нравится. Совершенно. Я обещаю себе разобраться со всем этим дерьмом. А пока…

— Какова вероятность того, что этой ночью ты забеременела?

— Ох… — снова повторяет Олеся. — Я не знаю. Правда. В последнее время я не слишком слежу за своим циклом. А… что?

— А то, что теперь ни о каких детях не может идти и речи. Тебе следовало дать мне по башке, вместо того чтобы безропотно подчиняться. — Эмоции душат. Я запрокидываю голову к потолку и закусываю щеку.

— Ты сказал, что у меня нет выбора…

— Что?

— Ты сказал, что у меня нет выбора. Я…

— Что ты? — повторяю, как придурок.

— Я боялась, что ты приведешь в действие свою угрозу.

Мое кровяное давление подскакивает до опасных отметок. Я слышу, как шумит кровь в ушах, как оглушительно громко колотится сердце. Сглатываю. Но мне не становится легче.

— Какую угрозу? — сиплю я. Олеся отводит взгляд в сторону. Потому как откуда ей знать, насколько мне важно сейчас видеть её глаза?

— Я боялась, что ты отнимешь у меня Дамира. А я… понимаешь, я не думаю, что смогу это пережить. Может быть, я и не самая лучшая мать на планете, но я стараюсь. И правда очень… очень его люблю!

Я мог бы спросить, за кого она меня принимает. Если бы не знал ответа на этот вопрос. Я сам её запугал. Специально. Взвесив каждое свое слово. Точно зная, что они попадут в цель.

— То лекарство… Для экстренной контрацепции… Его еще можно принять?

— Зачем? Ты… больше не хочешь, чтобы я забеременела?

— Конечно, нет! Ты же чуть не умерла в родах!!

Почему я на нее ору? Я ведь сам затеял это дерьмо! Наплевав на ее мнение по этому поводу. Потому, что хотел ее сломить, наказать… И указать на место. Но в то же время еще и потому, что мысль о ней, носящей моего ребенка, была настолько заманчивой, что я просто сошел с ума. Окончательно спятил…

И кто я теперь? Зная, что она мне уступила из страха… Кто я теперь? Кем меня делает ее молчаливая покорность? Как насчет насильника?

Закрываю глаза. Не могу на нее смотреть — и все тут. Опускаю голову.

— Так что с лекарством? — повторяю. — Оно будет эффективно, если принять его сейчас? — выхожу в коридор, Олеся идет вслед за мной. Наверное, я выгляжу диковато, потому что она вместо того, чтобы ответить на мой вопрос, вдруг спрашивает:

— Тимур…

— Да?

— Ты как вообще себя чувствуешь? Все… в порядке?

Нет. Не очень. Потому что, вполне возможно, сегодня ночью я заложил ей в утробу бомбу с часовым механизмом. Срок отсчета — девять месяцев. А потом…

— В полном. Так ты мне скажешь, что это за препарат? Или мне звонить матери?

— Постинор. И знаешь, я не думаю, что тебе стоит идти в аптеку…

— Почему это?

— У меня нерегулярный цикл. Вряд ли я забеременею с первой попытки.

— А Дамир? Он… с какой получился попытки?

Олеся обнимает себя ладонями и вновь отводит глаза. Хватаю брошенную на комоде куртку, сую ноги в кроссовки и выхожу из дома. На улице слякотно, но довольно тепло. Детвора из соседних домов дурачится на детской площадке. Притормаживаю, наблюдая за их весельем. Я никогда не мечтал о семье. Но всегда знал, что она у меня будет. Я вообще не думал о детях, но никогда не сомневался, что их будет, по меньшей мере, двое. Потому что сам я не представлял своей жизни без брата и всегда хотел, чтобы и у моих детей был тот, кто подстрахует, если понадобится, или прикроет спину. Теперь же мне придется свыкнуться с мыслью об одном сыне. Сыне, первые годы жизни которого я пропустил…

Покупаю проклятый Постинор и, повертев в руках пачку Дюрекса, заказываю все имеющиеся препараты для местной женской контрацепции. После того, как я был с ней без резинки, возвращаться к ним не хочется категорически. Иду домой. Выкладываю на стол упаковку Постинора и вытаскиваю инструкцию. У препарата довольно внушительный перечень побочных эффектов. Меня охватывает сомнение.

— Ты когда-нибудь принимала его?

— Нет…

— Ах, да. Забыл, что твой бывший — бесплодный. А кроме? — интересуюсь вдруг, нервно постукивая коробочкой по столу.

— Что кроме?

— Кроме мужа. Я же не единственное твое приключение?

— Единственное. Но ты же все равно мне не поверишь?

Ну, почему же? Если ей от мужика в постели никакого удовольствия, то… Все может быть. Веду плечами.

— Должен быть кто-то еще.

— Почему?

— Потому что обычно женщины говорят, что ты у нее третий.

— Наверное, у тебя в этом большой опыт.

— Что есть — то есть. Ну, так что? Я угадал?

— Хочешь знать, сколько в моей жизни было мужчин?

Не очень-то. Зачем я только завел этот глупый разговор?

— Нет.

— Чего же ты хочешь?

— Хочу, чтобы у моего сына был брат. Или сестра. Но этому не бывать… Так что иди уже выпей эти долбаные таблетки.