Глава 14

Люда сама не знала, почему не рассказывала родителям о своем романе. Не важно, серьезные у Льва были намерения или нет, в семье принято было всем делиться друг с другом. Даже Вера рассказывала о каждом своем свидании с недотепистым Володькой-Кукурузником, хотя было совершенно ясно, что эти встречи ни к чему не приведут.

Мама с бабушкой всегда дадут хороший совет, предостерегут от опасности, помогут сделать так, чтобы ситуация повернула в нужное русло, Люда прекрасно это знала, но все равно медлила.

Однако, в семье догадались о том, что у дочери кто-то появился, и без ее признаний. Впрочем, когда девушка пропадает по вечерам и светится от счастья, сделать такой вывод нетрудно.

Когда мама вызвала ее на беседу, Люда не стала запираться, честно призналась, что так, мол, и так, встречается с Анюткиным приятелем генералом Корниенко, в полной уверенности, что максимум — ее немного пожурят за скрытность, но тут же и простят, сообразив, что она молчала, потому что не хотела задеть чувства Веры.

Однако реакция оказалась гораздо более бурной. На Люду налетели так, будто она увела у Веры жениха из-под венца. «Как ты могла! Ты же знала, что его пригласили для Веры! — восклицала мама. — Мужчины, знаешь ли, приходят и уходят, а сестры остаются. Когда нас не будет, вы одни друг у друга останетесь, а ты взяла и плюнула сестре в душу!» Люда привычно надеялась на Верину поддержку, но та вдруг заявила, что Люда сделала это специально, потому что всегда завидовала ей. «Нарочно соблазнила, чтобы ходить и передо мной выхвалиться: смотри, Верочка, пусть я тупая, как пробка, и страшная, как атомная война, но зато у меня есть мужик, а у тебя нет!» — выкрикнула Вера и ушла к себе в комнату, страшно хлопнув дверью.

Папа не рассердился, но заметил, что «действительно, Людочка, это с твоей стороны не очень красиво».

Люда растерялась. Да, она, сама того не желая, ударила Веру по самолюбию, но если бы Лев хотя бы знал, с кем его зовут знакомиться и жениться! Тут еще под очень сильным микроскопом просматривалась какая-то не вина, но небезупречность, только он-то был ни сном ни духом. Если уж на то пошло, то это бабушка виновата, с места в карьер выступила со своим «боже, царя храни» и отпугнула неподготовленного человека. Молчала бы, так, может, Лев бы и остался за столом и влюбился в Веру, кто теперь знает…

Она пыталась пробиться к Вере, объяснить, что так вышло случайно, но в ответ слышала только: «Отвали, дрянь!»

Бабушка, узнав, что вытворила ее любимая внучка, схватилась за сердце. По ее мнению, главная беда была не в том, что младшая сестра увела жениха у старшей, а в том, что этот самый жених абсолютно ей не подходил. Он — взрослый, уже немолодой состоявшийся мужчина, она — юная наивная девушка, совершенно не знающая жизни. (Да, двадцать шесть лет, пусть не по возрасту юная, но по мировоззрению совершеннейшее дитя.) Она полностью попадет к нему в зависимость, станет послушной марионеткой в руках этого психопата. То, что Лев психопат было кристально ясно хотя бы потому, что выбор его пал на скромную и невзрачную Люду, в то время как рядом была яркая самодостаточная Вера. Мужчина-диктатор нашел себе подходящую жертву, вот и все. И если Вера, сильная личность, смогла бы рядом с ним сохранить себя и стать образцовой генеральшей, то у Люды на это шансов нет. Он полностью подчинит ее своей воле, поиграет и бросит. Если хотите доказательств, то вот они, пожалуйста. Внучка уже дерзит, оскорбляет старших членов семьи и совершенно в этом не раскаивается. Это сейчас, на второй неделе романа, а что дальше-то будет?

Тут Люда с некоторым опозданием вспомнила, что не извинилась перед бабушкой за брюки, заправленные в сапоги. В тот день Лев впервые пригласил ее на свидание, и все утренние события вылетели у нее из головы, и потом она была так поглощена своим романом, что не замечала ничего вокруг. В том числе и то, что бабушка с ней не разговаривает. Когда мама сказала ей попросить прощения, Люда вдруг неожиданно для самой себя огрызнулась: «За что? За то, что я оделась по погоде?» — что было расценено уже не как «неумение держать себя в руках», а как «осознанное хамство». За такое полагалось уже не «прости меня, пожалуйста, я больше так не буду», а полноценное раскаяние со слезами. Люда же чувствовала себя слишком счастливой, чтобы каяться искренне, а притворяться она не умела, да и вообще весь ритуал вдруг показался ей каким-то искусственным и дурным, в котором нормальному человеку не стоит принимать участия.

Так она из любимой внучки в одночасье превратилась в бесчувственную эгоистку, после чего у нее торжественно отобрали подаренное Верой пальто. Бабушка купила его на свои деньги для того, чтобы его носила Вера, а не эта неблагодарная дрянь.

Вероятно, Люда действительно была такая, как говорила бабушка, потому что внезапная утрата приличной верхней одежды расстроила ее больше всего.

Но ничего, с двумя свитерами под и одним большим шарфом над демисезонное пальто выглядело и грело вполне неплохо, а Лев, кажется, ничего и не заметил.

Отпуск заканчивался, скоро Льву надо было уезжать в Москву, а оттуда в Афганистан. Люда растягивала, смаковала каждую минутку, которую они могли провести вместе, и с ужасом смотрела на календарь, мечтая только о том, чтобы время остановилось или война внезапно завершилась.

Домашняя девочка стала все реже бывать дома, потому что обстановка там накалялась с каждым часом. Люда не могла припомнить такой затяжной семейной ссоры, пожалуй, со времен Истории с Борщом.

Эта достопамятная история произошла очень давно, когда Люда только собиралась в школу, а Вера училась в третьем классе. На зимние каникулы они с бабушкой и ее старой приятельницей, по совместительству маминой начальницей Тамарой Павловной и ее внучкой Танечкой, Вериной ровесницей, поехали в пансионат «Буревестник», что на Карельском перешейке.

Люде там очень понравилось, несмотря на то, что пришлось спать с Верой на одной кровати валетом, ей по малолетству отдельной путевки не полагалось. Из всего путешествия больше всего запомнился телевизор в холле с необычайным зеленым экраном и восхитительный коржик, круглая твердая лепешка с фестончатыми краями, которую давали на полдник с молоком. Ну и История с Борщом, конечно, но скорее потому, что ее не позволяли забыть.

До поездки в пансионат Вера с Людой много слышали о Танечке, живом воплощении самой смелой родительской мечты. Она была послушная девочка, круглая отличница, способная ко всем искусствам, за что бы только ни взялась, и душа ее тоже была так прекрасна, так что она являлась непререкаемым моральным авторитетом. Стоило Вере с Людой где-то оплошать, как они тут же слышали, что Танечка так никогда бы не поступила, или: а вот Танечка сделала бы так-то и так-то.

В общем, они заранее ненавидели Танечку, но та оказалась мировой девчонкой и призналась, что ей в свою очередь постоянно пихали Верочку в качестве образца для подражания.

В общем, дети подружились и бабушки тоже неплохо проводили время, обсуждая, куда катится мир. Отпуск обещал пройти отлично, но однажды они все вместе отправились в столовую обедать. Еду надо было самим относить с раздачи, и на их компании подносы почему-то закончились. Вера потянулась к тарелке с борщом, чтобы отнести ее за столик, но Тамара Павловна осадила, мол, вы еще маленькие, неуклюжие, разольете. Что ж, Вера взяла тарелку со вторым, а возвращаясь за компотом, увидела, что Танечка несет борщ как ни в чем не бывало. Тут у Веры, что называется, сорвало крышу.

Она взяла свой борщ и отнесла его за столик в противоположном углу зала. Потом забрала свои котлеты со словами: «Вот видите, отнесла, не расплескала!»

И наотрез отказалась есть за одним столом с Тамарой Павловной, пока та перед ней не извинится. Естественно, старшее поколение делать этого не собиралось, больше того, потребовало у Веры извинений за ее дерзкое поведение. Танечка взяла сторону Веры, предположив, что бабушка специально хотела их поссорить, потому что ей не нравилось, что они целыми днями гоняют на улице.

В общем, слово за слово, чем больше девочки хорохорились, тем больше бабушки требовали послушания, в результате Вера с Таней и примкнувшая к ним Люда отправились на станцию и уехали на электричке домой.

Следующие несколько дней Люда провела как в эпицентре урагана. Скандал бушевал, то чуть затихая, то разгораясь вновь, сталкивая членов семьи между собой в самых разных комбинациях. Сначала Вере попало от родителей за самовольный и тайный побег, хотя Люда прекрасно помнила, как Вера с Таней предупредили бабушек, что, если те не перестанут над ними издеваться, они уедут в город, на что услышали «можете делать, что хотите». Эти слова Люда по малолетству не могла трактовать иначе, чем официальное разрешение. Вечером приехала бабушка, как ангел с карающим мечом, но тут совершенно неожиданно на защиту дочек встал папа. «Смотреть надо за детьми, Вера Андреевна! — кричал он. — Пока вы за них отвечали, можно было и притушить чуть-чуть ваши фанаберии! А если бы они погибли или потерялись, тогда что? Все равно радовались бы, что настояли на своем?»

Тамаре Павловне, кажется, тоже досталось от Танечкиных родителей, потому что она позвонила Корсунским с известием, что те воспитали чудовище, в ответ на что папа обозвал ее старой гиеной. Тут уж на папу обиделась мама, потому что расположение Тамары Павловны было очень важно для защиты ее диссертации и в целом продвижения по службе.

След от этого скандала тянулся почти полгода. С Верой не разговаривали два месяца, делая исключение только для душеспасительных бесед. Люда не знала, в чем они состояли, но помнила, как Вера выбегала от бабушки вся в слезах, а та выходила и, назидательно подняв палец, провозглашала: «Учитесь властвовать собою!»

Потом как-то затихло, улеглось, Веру простили, но до сих пор частенько вытаскивали на свет божий Историю с Борщом, когда одна девочка с больным самолюбием из-за своих глупых капризов чуть не разрушила семейное благополучие.

Нынешние события имели все шансы ту историю затмить.

Отчуждение в семье росло как снежный ком, и единственным способом остановить его было «немедленно прекратить всякие отношения с этим Корниенко, пока это не зашло еще слишком далеко». На чужом счастье своего не построишь, это азбука, а Люда должна понимать, что Лев предназначался Вере, а не ей, значит, она украла счастье родной сестры. Это само по себе отвратительно, и больше не надо искать повод для разрыва, но даже если отбросить моральный аспект, все равно ее не ждет ничего хорошего. Она наивная девочка, не знающая жизни, не умеющая вести дом, она не справится с ролью генеральши. Это еще в самом лучшем случае, если ее вообще позовут замуж, но, скорее всего, Лев ее просто соблазнит и бросит. Конечно, так и произойдет, можно в этом даже не сомневаться. Десять лет он ходил вдовцом, но явно не монахом, и прекрасно себя чувствовал. А сейчас вдруг все бросит и женится ради такой простушки, как Люда, да-да, охотно верится в этот сценарий!

Папа не поддерживал напрямую эти разговоры, но все же советовал дочери быть очень осторожной. «Война — это самое гнусное, что придумало человечество, — сказал он, — поэтому с тем, кто добровольно выбрал ее делом своей жизни, скорее всего, что-то не в порядке».

Люда промолчала. Она знала, что папа прошел солдатом всю войну и, по собственному его признанию, остался жив только потому, что трижды был тяжело ранен. Он никогда не рассказывал, что с ним было, никогда не ходил на встречи ветеранов, не носил наград даже на День Победы. Иногда Люда думала, что папа выбрал лингвистику не из душевной склонности, а только потому, что это самая мирная наука. Изучение языков объединяет людей, помогает им договориться. Дядя Миша Койфман говорил, что папе нужно написать воспоминания, и ему станет легче, и людям будет предостережение, но папа каждый раз отвечал, что о войне создано великое множество прекрасных книг и фильмов, но что-то это никого пока еще не остановило.

В общем, Люда понимала папину неприязнь к кадровым военным. Кроме того, он, хоть и не одобрял выбор дочери, все-таки общался с ней по-человечески.

Однажды он в страшном волнении позвонил ей на работу. В мебельном выбросили югославские книжные полки, и дают по две штуки в одни руки, что в их случае проблему не решает, так что пусть дочка, как закончит, сразу мчится к нему. Она точно успеет, раньше чем через два часа очередь не подойдет.

Полки действительно были нужны в их читающей и пишущей семье как воздух. Книжные шкафы были так переполнены, что Вере приходилось раздавать свои авторские экземпляры, не занося домой. Поэтому Люда сказала зашедшему за ней Льву, что свидание придется отменить или перенести на поздний вечер.

— Я с тобой, — сказал Лев, — как раз сегодня у Дщери ключи отобрал, как знал прямо.

Люда замялась, не зная, как объяснить Льву, что он в семье персона нон грата.

— И шесть полок лучше, чем четыре, не правда ли?

На это возразить было нечего, они сели в машину и поехали в мебельный магазин, где папа, нервно озираясь, стоял у самой входной двери.

Мужчины едва успели пожать друг другу руки, Лев радушно, папа — сдержанно, как двери открылись, чтобы запустить очередную партию страдальцев.

Папа со Львом организованно двинулись в потоке, а Люда всегда терялась в толпе, вот и сейчас ее оттеснили в соседний зал, где чуть не растерзали две суровые женщины с блокнотами, подумавшие, что она хочет без очереди присвоить себе кресло-кровать. Люда поскорее ретировалась и обнаружила, что папа со Львом уже бодрым строевым шагом выносят полки из магазина. Люда подумала, что ей сейчас попадет, но папа сказал, что все равно не счел бы для себя возможным взять шесть полок, раз договаривался в очереди, что к нему подойдет еще один человек, а не два.

Полки не поместились в багажник, и Люда, скорчившись на маленьком кусочке заднего сиденья, оставшегося свободным от полок, прикидывала, как, папа думал, они вдвоем с ней дотащат их до дома общественным транспортом. В тот момент она впервые представила себе Льва не как возлюбленного, а как товарища по быту. Что вот скажешь ему, Лев, привези, пожалуйста, вот это вот сюда, и он поедет и привезет. Или еще что-нибудь сделает.

Лев подхватил полки и так уверенно понес их вверх по лестнице, что папе ничего не оставалось, как пригласить его войти. Люда зажмурилась, ожидая самого страшного, но тут же выдохнула, вспомнив, что сегодня бабушка, мама и Вера отправились в филармонию на концерт знаменитой польской пианистки. Люду они с собой не взяли, как новую официальную паршивую овцу семейства.

— Чаю? — пискнула она. Все равно было страшно первый раз видеть Льва у себя дома. Чувство было такое, будто она сдает ему экзамен. А вдруг он посчитает, что она плохая хозяйка, и не захочет больше с ней встречаться? Она старается наводить уют, но вдруг пол, по его стандартам, окажется недостаточно чистым или чашки не до конца отмытыми от чайного налета?

— Игорь Сергеевич, вам помочь полки повесить? — спросил Лев.

— А вы умеете? — встрепенулся папа. — Потому что я полный профан в этом вопросе.

Лев усмехнулся:

— Я тоже. Но мы не привыкли отступать. Разрешите, я позвоню специалисту?

Папа указал ему на телефонный аппарат в коридоре.

— Але, дочь? Ты дома? Можешь подъехать к Людмиле Игоревне? А метро не ходит для вашего величества? — Лев послушал и рассмеялся. — Да, можно и так сказать, но вообще надо полки повесить.

Прикрыв трубку рукой, он спросил у папы:

— Дрель есть? А дюбеля?

— Дюбели, — машинально поправил папа.

— Так есть?

— Нет.

— В общем, дочь, вези все. Давай, ждем.

— Вот нахалка, — улыбнулся Лев, положив трубку, — как, говорит, я подъеду, если ты машину забрал? Ну ничего, сейчас придет и в лучшем виде сделает.

Они прошли в кухню, где Люда лихорадочно накрывала чай. Не так она себе представляла первое появление Льва у себя дома, совсем не так! Накануне она обязательно сделала бы генеральную уборку и приготовила праздничный стол, и сейчас бы тряслась от ужаса не так сильно… Хотя все равно волновалась бы.

К чаю нашлись только сушки и немножко шоколадных батончиков. Чтобы стол не выглядел совсем уж пустым, Люда порезала еще лимон тонкими кружочками и налила варенья из дынных корок в хрустальную вазу на длинной тонкой ноге, а когда разложила салфетки и маленькие розеточки под варенье, то натюрморт сделался не таким уж и скудным.

За чаем разговор не клеился. Папа молчал, но вопрос «каковы ваши намерения в отношении моей дочери, молодой человек?» висел в воздухе, как табачный дух в комнате завзятого курильщика. Под пристальным взглядом Людиного папы Лев пил чай маленькими глоточками, даже не помышляя о том, чтобы взять себе, например, варенья. Люда вообще сидела как статуя, отчаянно подыскивая слова, чтобы разрядить обстановку, и не находя их. Оставалось только благодарить бога, что он, в великой мудрости своей, отправил бабушку с мамой в филармонию. Они бы уж точно внесли оживление в беседу. Сначала мимоходом рассказали бы про Люду какую-нибудь гадость под видом веселой семейной истории. Потом восхитились бы ее по-детски наивным и восторженным отношением к жизни (то есть сообщили Льву, что его девушка — неприспособленная дура). Ну и на сладкое бабушка поинтересовалась бы у Льва о его намерениях таким тоном, что он с криком ужаса выбросился бы из окна. Или выбежал через дверь, но в любом случае больше никогда ни при каких обстоятельствах в этот дом бы не вернулся.

Представив себе эту картину, Люда вдруг засмеялась. Мужчины с удивлением посмотрели на нее, и тут раздался звонок в дверь.

— Здрасте, — сказала Варя, входя и скидывая с плеч огромный рюкзак. При соприкосновении с полом он глухо зазвенел. — Где вешать будем?

Она нагнулась расстегнуть тяжелые, почти мужские ботинки на толстой подошве.

— Проходите так, — поспешно сказала Люда.

— Нет, натопчу.

Люда протянула ей свои тапочки, а сама надела Верины. Тапки оказались Варе страшно велики, и она заскользила в комнату как на лыжах.

— Ну, папусь, показывай фронт работ.

— Дщерь, ты поступаешь в распоряжение Игоря Сергеевича и Людмилы Игоревны.

— Варенька, прошу вас, — папа проводил ее в большую комнату, — может быть, вы хотите чаю или кофе?

— Сразу к делу, — отрезала она.

Папа с Людой задумались. С квартирой семье Корсунских очень повезло. Когда мама с папой поженились, то обменяли свое жилье на три комнаты в сталинской коммуналке. В четвертой комнате жила одинокая старушка, которая умерла вскоре после рождения Люды, а поскольку папа тогда как раз защитил докторскую и получил право на дополнительные двадцать пять метров площади, то подселять им никого не стали. Какое-то время старушкина комната была папиным кабинетом, но, когда Люда подросла и стало ясно, что девочкам в одной комнате тесно, ее переселили туда, и она до сих пор была благодарна папе за такую щедрость. Теперь в трех маленьких комнатах жили бабушка, Вера и Люда, а одна большая официально считалась родительской спальней, но использовалась еще и как гостиная. В ней и решили повесить новые полки, сочтя, что все вместе на одной стене они будут смотреться выигрышнее.

— Вот здесь, Варенька, — папа показал на стену, возле которой стоял сложенный стол-книжка, на котором громоздились высокие стопки книг.

— Ага, поняла. Для начала надо все это убрать.

Папа с Людой принялись переносить стопки к другой стене, а Варя притащила рюкзак, открыла и, насвистывая, принялась в нем рыться.

— Так, а сами полки где?

Люда показала на длинные и узкие коробки.

— Так их еще собрать же надо!

Папа со Львом переглянулись:

— В самом деле… А мы об этом как-то не подумали, — протянул папа.

— Ну, папочка, это дорого будет тебе стоить, — достав из рюкзака канцелярский нож, Варя мгновенным движением вскрыла коробку, — фурнитура-то хоть вся на месте? Ага, вижу…

Она разложила на полу пахнущие лаком коричневые доски.

Лев шагнул к ней, но Варя осадила:

— Стой там и ничего не трогай. А то или стекла побьешь, или шурупы растеряешь, знаю тебя. На вот, придержи боковину и не шевелись, пока я не скажу.

— Есть, — улыбнулся Лев, замирая с доской в руке, — вот говорят, что мужчина должен родить сына, построить дом и посадить дерево. А я вот родил дочь, которая сделает все остальное.

— Папусь, не прибедняйся, ты еще сам все успеешь по этому списку. Аккуратно отпускай и держи теперь вот это.

Люда оглянуться не успела, как груда дощечек под Вариными руками превратилась в четыре аккуратные полочки.

— Ну что, как будем вешать? В шахматном порядке? Стремянка в доме есть? Или надо было свою привезти?

Папа завороженно кивнул и принес из кладовки стремянку.

В руках Вари появились рулетка и карандаш.

Несколько движений, и вот уже намечено, где сверлить дырки.

— Послушайте, Варенька, а вам не кажется, что надо сначала примерить? — спросил папа, когда Варя достала из рюкзака ручную дрель.

— Так примерила уже.

— Полку приложить.

— Зачем?

— Не волнуйтесь, Игорь Сергеевич, — сказал Лев, — тут верный глаз и твердая рука. Варища хирург от бога, ей даже сосудистые протезы доверяют вшивать, так уж полку она как-нибудь повесит ровно.

— Я не сомневаюсь, просто мне удивительно, Варя, как вы сразу видите все эти расстояния и углы.

— А мне удивительно, как вы не видите, — фыркнула она, — у каждого свое восприятие мира. Ладно, папусь, раз клиент требует, давай прикинем…

— Нет-нет, я всецело доверяю вашему профессионализму! — воскликнул папа.

Варя приставила к стене дрель, страшно оскалилась и с бешеной скоростью закрутила ручку.

— Тяжелая мужицкая праця, — вздохнул Лев, придерживая стремянку, которая от Вариных энергичных движений скрипела и угрожающе подрагивала, — но что поделаешь, приходится вкалывать самой, когда твой отец не рожден для мирной жизни и созидательного труда.

— Во-во, — Варя энергично сдула упавшие на лицо тонкие волосы, — ни малейших полезных навыков в быту и народном хозяйстве.

Лев покрепче взялся за стремянку:

— К сожалению, есть такая профессия — убивать людей.

— И погибать самому, — буркнула Варя.

— Не бойся, дочь, генералов на войне редко убивают. Убивали бы почаще, так и войн было бы поменьше.

— Полку давай.

Лев поднял полку над головой, и Варя насадила ее на крепления:

— Ну что? Ровно?

Папа отошел к противоположной стене и прищурился:

— Идеально.

Варя вновь вгрызлась дрелью в стену с такой яростью, что Люде самой захотелось попробовать.

Работа у Вари спорилась, и не прошло и часа, как все четыре полки висели на стене, радуя глаз идеальной симметрией.

— А давайте-ка мы с вами, Лев Васильевич, тоже сделаем одно настоящее мужское дело, — улыбнулся папа, — выпьем коньячку.

— А давайте.

— А барышням чайку с конфетками.

Папа достал из шкафа коробочку финских конфет, которая была отложена на подарок для кого-нибудь важного, и Люде стало очень приятно, что он решил потратить эту стратегическую коробку именно на Варю.

Лимон был уже нарезан, чай заварен, коньяк разлит по пузатым бокалам, за окном сгустилась темнота, в которой раскачивался одинокий фонарь, Варя взахлеб рассказывала о своем кумире — курсанте Военно-медицинской академии Яне Колдунове, который умеет все, хоть еще совсем молодой, всего на курс старше, и больше всего на свете она хочет стать такой же, как он.

— У вас обязательно получится, — улыбался папа, а Лев потихоньку подмигивал Люде из-за своего бокала.

Это оказался удивительно хороший вечер. Последний хороший вечер дома.

В нем крылось еще одно тайное, но драгоценное воспоминание. Впервые Люда за образом отца увидела человека, не строгого, справедливого и мудрого наставника, а такую же простую душу, как она сама, со всеми сомнениями и слабостями, и тогда ей на миг показалось, что скоро они смогут общаться не как отец и дочь, а как два равных, любящих друг друга человека, почти так же, как Лев общается со своей Дщерью.

Они с папой тогда будто продышали окошечко в морозном узоре на стекле и ясно увидели друг друга, но вскоре это окошечко вновь подернулось льдом, и теперь уже навсегда.