Глава 16

На следующий день после покупки полок Люда пошла со Львом в кинотеатр «Спартак», где крутили старые фильмы. Они попали на французскую комедию про мушкетеров, где всю работу за них делали их слуги. Люде было смешно, но стыдно смеяться вслух над столь примитивными и пошлыми шутками, но Лев хохотал, нимало не заботясь о том, что тем самым демонстрирует низкопробность своих вкусов, и Люда немножко крепилась, а потом стала хохотать вместе с ним.

Домой она пришла в прекрасном настроении и тут же попала в уже дотлевающий скандал, который с ее приходом быстро разгорелся с новой силой.

Папе влетело за то, что он купил полки, не спросив разрешения у мамы, и, хуже того, самовольно их повесил. Это было страшное преступление, но оно бледнело перед тем, что папа пустил в дом человека, которого категорически не желают в этом доме видеть, да еще и одолжился у него услугой.

— Ты поступил как ренегат, которому к тому же безразлична судьба собственной дочери! Ты не только дал понять этому парвеню, что ему тут рады, но и дочери выписал индульгенцию на своеволие! — в унисон восклицали мама с бабушкой, а Вера уставилась на Люду белыми от ненависти глазами и процедила:

— Я не желаю, чтобы этот человек еще хоть раз переступил порог нашей квартиры!

После чего ушла к себе, хлопнув дверью, что стало уже привычным.

Люде бы промолчать, но она зачем-то стала доказывать, что никакого тайного смысла во вчерашнем визите не было. Просто помог человек по-человечески, и все.

— Полюбуйся на себя! — было ей ответом. — Создала в семье невыносимую обстановку, и горя мало! Холодная бездушная дрянь!

У Люды привычно подкатил ком к горлу. Она знала это чувство отчаяния, когда понимаешь, что ты не дрянь, но не можешь это объяснить. И слов подходящих не находишь, а главное, тебя никто не слышит. Даже если сумеешь на пике отчаяния найти убедительные доказательства своей правоты и логические аргументы, они упадут в пустоту, ушей бабушки и мамы достигнет только волшебная фраза «прости меня, пожалуйста, я больше так не буду».

«Но я-то буду», — сказала себе Люда, и ком немного отступил.

— Стоит, ухмыляется, мерзавка! Семья с ума сходит от волнения за тебя, а тебе и горя мало! Всем готова пожертвовать ради своих половых инстинктов! — воскликнула бабушка.

Люда вздрогнула. Неужели ее считают переступившей последнюю черту?

— Мы просто ходим на свидания… Ничего не было… — поспешно принялась она оправдываться.

— Еще не хватало, чтобы было! Главное, увидела самца и сразу обо всем забыла, о девичьей чести, о долге перед семьей! Мало мы из-за тебя настрадались! Я жизни не видела из-за тебя!

Тут Люда удивилась:

— Почему, бабушка?

— А ты и не помнишь, дрянь неблагодарная! Кто тебя по врачам водил, кто уроки с тобой делал? Забыла? А закидоны эти вечные твои!

Какие это вечные закидоны, Люда уточнять не стала, зная, что у бабушки в голове хранится много всяких воспоминаний, как в шкатулке старых пуговиц, из которых всегда можно выбрать что-нибудь подходящее.

— С тех пор, как ты родилась, мы ни дня спокойно не жили, вечно как на пороховой бочке. Сюсюкали с тобой, всему потакали, лишнее слово боялись сказать, чтобы истерику не вызвать, и вот результат.

— Бабушка, это ты сейчас обо мне говоришь? — спросила Люда, которой от этих странных обвинений почему-то сделалось весело.

Бабушка всплеснула руками:

— Вы посмотрите, эта дрянь еще наслаждается своим остроумием! Ну ничего, Людмила, не думай, что ты так сможешь безнаказанно над всеми нами измываться. Ты попыталась заручиться поддержкой отца, притащила своего, гм-гм, чтобы не сказать дурного слова, в дом, хотя и знала прекрасно, что это вызовет раздор между папой и мамой, что ж, пеняй теперь на себя. Как только твой избранник появится здесь, я ему открою на тебя глаза. Пусть знает, какая ты холодная, бездушная, эгоистичная и ленивая тварь. Уж не знаю, захочет ли он после этого иметь с тобой дело?

Люда пожала плечами.

— Послушай, доченька, — мама ласково взяла ее за руку, — ты видишь, сколько горя причиняешь нам своим опрометчивым выбором. Мы с папой поссорились впервые за много-много лет, Вера не хочет с тобой общаться, бабушка волнуется за тебя, несмотря на то, что доктор категорически ей это запретил. Но мы любим тебя, и нам невыносимо смотреть, как ты себя губишь. Прошу тебя, послушай людей, которые гораздо лучше тебя знают жизнь, и прекрати эти больные отношения, которые ни к чему хорошему не приведут. Ты будешь очень несчастна, если останешься с этим человеком. Давай, сделай над собой небольшое усилие, позвони ему прямо сейчас и скажи, что между вами все кончено. Один звонок, и все снова будет как раньше.

— Но я же дрянь, — буркнула Люда.

— Ну что ты, я знаю, что в глубине души ты хорошая девочка, просто попала под влияние взрослого и не очень порядочного мужчины, вот и совершаешь дурные поступки.

— Будем считать, что это был фонарный столб, о который моя внучка стукнулась лбом, — подытожила бабушка.

Люда посмотрела на них, рядком сидевших на диване на фоне новых полок. У бабушки лицо суровое, губы поджаты, у мамы ласковое, даже, кажется, слезинки набежали в уголках глаз. Папа смотрит в сторону, рука его крепко сжимает мамину ладонь. Семья, родные люди, самые любимые и самые любящие. Только они никогда не предадут, только на них можно положиться в трудную минуту. Чтобы снова войти в этот круг, полноправно сесть рядом с ними на диван и почувствовать родное тепло маминого бока, надо самую малость — отказаться от человека, которого она знает меньше месяца.

— Нет, наверное, я все-таки дрянь, — сказала Люда и ушла к себе.

Она пыталась читать, отвлечься, но в комнату все равно доносились обрывки уже не скандала, но разговора на повышенных тонах. Папино задумчивое «возможно, не такой он уж и плохой человек», резко прерванное бабушкиным «дело не в том, какой он человек, а в том, что твоя дочь себе позволяет!», мамино «давайте успокоимся и трезво посмотрим на ситуацию. А если Люда никогда больше никого себе не найдет? Она ведь нас потом возненавидит!».

При этих словах Люда улыбнулась. С тех пор как они впервые поцеловались, для нее был только Лев. Она готова была поверить в бога, чтобы молиться ему о сохранении жизни Льву, пока он будет в командировке, но твердо решила, что если он все-таки не вернется, то она останется старой девой. Воспоминаний о нем ей хватит до конца жизни.

Кто спорит, долг перед семьей превыше всего, и, наверное, она действительно обязана порвать со Львом, чтобы в семье воцарился мир. Это законная и оправданная жертва.

Только Люда чувствовала, что нравится Льву по-настоящему, для него это не просто легкая интрижка в отпуске. Ему важно будет знать, что она ждет его и молится за него. Расставаться с ним накануне возвращения на войну нельзя. Просто нельзя, и все. Больше нельзя, чем не слушаться папу с мамой.

* * *

Люда берегла каждую секунду отпуска Льва, каждый день смотрела в календарике, сколько дней еще осталось, обводила их карандашиком и тряслась над каждым кружочком, как скупой рыцарь.

И вот когда она в воскресенье утром перебирала свои богатства, составляющие еще семь полновесных дней, позвонил Лев и сказал, что его отзывают.

— Прямо туда? — прошептала Люда, холодея.

— Нет, Людок, пока в Москву. Сегодня в ночь на «Красной стреле» поеду. Но день хотел бы провести с тобой и с Варькой, ты как?

— Конечно.

— Тогда спускайся минут через пятнадцать, мы тебя подхватим. И оденься потеплее, едем за город.

От волнения Люда натянула свою старую зимнюю одежду, не заботясь о том, как выглядит со стороны.

После того как они скрывались от метели в музее Кирова, весна уверенно наступала на город. Снег кое-где растаял, обнажив прошлогоднюю мертвую траву, над местами прокладки труб чернели ровные длинные полосы земли, среди шума шин и моторов слышалось настойчивое чириканье птиц, в общем, зима заканчивалась.

Но стоило им выехать за город, как пошли поля, занесенные снегом, высокие сугробы вдоль дороги, и вековые ели стояли в белом, совсем рождественском убранстве. Как будто они вернулись на два месяца назад, в январь. Только залив из величественной заснеженной равнины превратился в лужу, набитую колотым льдом. Впрочем, тут и там виднелись черные неподвижные силуэты рыболовов, которые не боялись утонуть или быть унесенными в открытое море.

Варя ловко и уверенно вела машину до Ломоносова, но, как только проехали дворец, Лев сказал:

— Поменяемся.

— Ну, папусь, я ж нормально еду. Ты с Людмилой Игоревной посиди.

— Тебе надо отдохнуть и сосредоточиться перед прыжком. Все, Дщерь, без разговоров.

— Перед чем? — пискнула Люда.

Оказалось, они едут в аэроклуб, где Варя собирается прыгать с парашютом.

— Первый раз?

— Да ну что вы, я с девятого класса занимаюсь.

— Ничего себе. — Люда от удивления сглотнула. — Это потому что папа-летчик?

— Господи, ну что за стереотипы, — засмеялась Варя, — папа-летчик, к вашему сведению, костьми бы лег, лишь бы я только близко не подходила к самолетам. Все мечтал, как будет мне бантики завязывать да куколок покупать, но не фартануло.

— Мечты-мечты, где ваша сладость, — сказал Лев с водительского сиденья.

Люда растерялась. Казалось, все, что она ни скажет, будет фальшиво и обидно, а может быть, даже она от незнания ляпнет что-то такое, что категорически нельзя произносить вслух из соображений суеверия.

— Это она в три года увидела в книжке Айболита на парашюте и решила, что тоже так хочет, — буркнул Лев, — что ж, сказано — сделано.

— Ну да, а то, если распределят куда-нибудь в отдаленные районы, там лучше уметь прыгать, чем не уметь.

— А если уметь, то уметь хорошо, — заключил Лев.

Люда по-прежнему не знала, что сказать. Ничего себе, распределят в отдаленные районы, Варя так спокойно об этом говорит, и это при наличии такого папы!

В их семье распределение было синонимом кошмара и страды. Родители шли на любые ухищрения, лишь бы только девочек оставили в Ленинграде. Папа почти год выбивал для Веры место в Пушкинском Доме, и Люде иногда казалось, что он специально стал более тесно общаться с дядей Мишей Койфманом, чтобы тот устроил ее на кафедру латыни в мединститут.

Перспектива уехать по распределению на периферию приравнивалась к перспективе отправиться прямиком в ад. За чертой города не было ничего. На Севере слишком суровый климат, дикие люди, девочкам не выжить, а в среднюю полосу тоже нельзя — теряется прописка. Нет, ради того, чтобы остаться в Ленинграде, можно пойти на любые жертвы, Люда и не задумывалась никогда, что есть люди, готовые ехать куда пошлют.

— Варя, возьми в бардачке шоколадку, подкрепись, — сказал Лев, — пока доедем, как раз усвоится.

Аэроклуб оказался большим деревянным домом, можно сказать бараком. Внутри стены были обиты листами фанеры и вразнобой оклеены обоями. Из коридора открывалось много дверей, в одну из которых убежала Варя, и Люду со Львом провели на второй этаж, в просторное помещение, уютно пахнущее печкой. По сравнительно ровным рядам стульев и развешанным по стенам плакатам с тригонометрическими формулами и устройством самолета Люда опознала учебную комнату.

— Товарищ генерал, чаю? — суетился смуглый черноволосый парень, видно, сотрудник аэроклуба.

— Нет, спасибо, — отрывисто сказал Лев, — и я здесь как частное лицо.

— Да-да, конечно, Лев Васильевич.

— Ты как, Люда, тут посидишь или пойдешь со мной на поле?

Она сказала, что пойдет, и чернявый повел их по протоптанной в снегу дорожке к широкому белому полю. Вдалеке виднелась опушка леса, деревья сливались в одну узкую серую ленту.

Слева от поля была расчищена широкая асфальтовая дорога, как Люда догадалась, взлетная полоса. Тарахтя, на нее вырулил самолет, какие она раньше видела только в фильмах про войну.

Когда он остановился и лопасти перестали крутиться, к нему двинулась вереница парашютистов. Люда напрягла зрение, но не узнала Варю среди ребят, облаченных в одинаковые комбинезоны защитного цвета.

Лев нахмурился.

— Не волнуйтесь, товарищ генерал, вы же лучше нас все знаете… — сказал чернявый.

— Именно потому, что я лучше вас знаю, я и волнуюсь, — отрезал Лев, — сигаретки не найдется?

— Не курю.

— Я тоже. Ладно, — Лев попинал ногой сугроб, — что у вас, все наготове?

— Да, Лев Васильевич.

Самолет взревел моторами, тронулся, набрал скорость и тяжело оторвался от земли.

Чернявый куда-то отбежал и почти сразу вернулся с пачкой сигарет:

— Вот, товарищ генерал.

— Спасибо. Но лучше не буду. А то провоняю табаком, Варька унюхает и поймет, как я психовал.

Чернявый настаивать не стал.

Люда заметила, что они на краю поля не одни, чуть поодаль стоит довольно большая группа людей, наверное, друзья и родственники других парашютистов. Она подумала, что, может быть, надо подойти к ним, но Лев стоял как вкопанный, провожая взглядом самолет.

Люде трудно было поверить, что все это происходит по-настоящему. Надо было что-то сказать, как-то подбодрить Льва, который, кажется, заледенел от напряжения, но она не знала, чем сейчас можно ему помочь. Просто стояла, отступив на полшага назад, и старалась дышать пореже.

Из самолета посыпались какие-то черные точки.

— Пошли, — сказал чернявый.

Лев вдруг взял ее за руку и сжал сильно, до боли. Тут точки стали расцветать куполами. Лев шепотом считал.

— Восемь, все.

Он немного ослабил хватку. Завороженно следя за полетом парашютистов, Люда забыла о времени. Сколько продолжался прыжок, минуту или три часа, она не сумела бы сказать.

Наконец первый приблизился к земле, и тут Лев так крепко сжал ее руку, что Люда зажмурилась от боли. Открыла глаза, когда все ребята уже приземлились и, утопая в снегу, собирали парашюты.

— Фу, сука, — сказал Лев.

— Как же вы разрешаете Варе прыгать, если так волнуетесь? — спросил чернявый.

— А как она мне разрешает в армии служить? — фыркнул Лев. — Тоже волнуется, ничуть не меньше. Жизнь, куда ты денешься.

— Кстати, у нас сегодня еще одна группа будет. Не хотите?

Лев нахмурился:

— Соблазнительное, конечно, предложение…

— Пилот опытный, экипировку подберем.

— Нет, дорогой товарищ, спасибо, но, пожалуй, воздержусь. Угробите целого генерала, родина вам этого не простит, — засмеялся Лев, — клуб прикроют, Варька расстроится… Нет, пропущу в этот раз, пожалуй.

— Предчувствие?

— Жизненный опыт, который говорит, что ЧП как раз и происходят, когда идешь без подготовки и не по делу, а только чтобы покрасоваться перед невестой.

Услышав это, Люда тут же забыла, что замерзла, и поскорее отвернулась, чтобы не ляпнуть какую-нибудь глупость и не испортить момент. Тут подбежала Варя.

— Ну что, Дщерь, хорошо. Технично, — сказал Лев так буднично, будто она не с парашютом прыгнула, а вымыла пол, — все грамотно делаешь. Ты с ребятами еще побудешь или поедем?

— Поедем, только переоденусь.

Обратно Лев снова сам вел, а Варя села к Люде на заднее сиденье, положила голову ей на коленки и уснула, как только Лев вырулил с проселочной дороги на шоссе.

Люда сидела молча, стараясь не шевелиться, а Лев поглядывал на них в зеркало заднего вида и улыбался.

Дома они быстро пообедали пельменями со сметаной, Варя пошла в свою комнату досыпать, а Лев с Людой устроились на диване под сенью Кости Косточкина.

Спускались лиловые сумерки, будто растворяя в себе весь мир, кроме них двоих и спящей Вари за дверью.

— Пусть поспит, — шептал Лев, — ей еще нас на вокзал везти.

Люда молча прижималась к нему, хотела впечататься в его ребра, пропитать его собой, чтобы он сделался неуязвим.

— Долгие проводы — лишние слезы, — Лев зарылся лицом в ее волосы, — но это еще не настоящее прощание. Не хочу обещать, но, возможно, перед убытием я сумею вырваться на выходные. Или хотя бы на один денек.

— Возвращаться плохая примета.

— Не считается, Людочка. Это будет просто еще один микроотпуск, и все.

— Ты все вещи собрал?

— Да, конечно. И твои носки.

— Там они тебе, наверное, не пригодятся.

— Еще как пригодятся.

— Самого главного-то я тебе так и не дала в дорогу.

Лев поцеловал ей руку:

— Не беспокойся об этом.

— Я думала, у нас с тобой еще неделя.

— Не беспокойся, — повторил он, — зато будет хороший повод вернуться к тебе целым и невредимым. Время летит быстро, ты оглянуться не успеешь, как я снова буду рядом.