Глава 17. Разговоры

– А ну не спать, гиль риккер.

Брат-дознатец со скучающей физиономией толкнул Азенальда в плечо.

Тот с огромным трудом открыл глаза. Обезоруженный, привязанный к скамье, он лежал и смотрел в гладко выбритое лицо мастера.

– Я и не собирался спать, гиль дознатец. Что ещё я должен вам сказать, чтобы вы приняли меня в братство?

– Зачем тебе в братство, м? Мёдом тебе тут намазано, гиль риккер? Или, может, думаешь, тебе тут позволят ведьму какую ни на есть оприходовать? Некоторые это дело любят, и именно с ведьмами, говорят, так горячее.

Если б Азенальд так не хотел спать, он бы наплевал на решение впечатлить охотников своим примерным поведением и врезал бы гилю дознатцу по его скучной серой морде. А ведь, признаться, и в Хадрифорде новичкам запросто могли бы задавать подобные вопросы!

– Я соблюдаю обет безбрачия. Ведьмы мне не нужны, как и другие женщины, – как можно ровнее ответил рыцарь.

– Ой, гиль риккер, как мило. А по мальчикам ты как? Хорошенькие помощники, юные новички, смазливые служки тебя прельщают?

И всё это было сказано всё тем же бесстрастным, на одной ноте, равнодушным голосом.

Азенальд сжал кулаки. Круглое лицо оруженосца Тенвена, залитое слезами, вспомнилось некстати. Тяжёлый разговор с командором Титольфом. Удар в спину… Зачем повернулся спиной? Да просто потому, что всё ещё верил, что в Титольфе осталась капля благородства и чести.

Но только это была неправда. Не было в командоре никакой чести, никогда.

Вот почему, понял Азенальд, при входе в замок, столь похожий на Хадрифорд, он почувствовал, что серые стены давят на него. Вот почему он не обрадовался знакомой обстановке. И форстальд напомнил ему командора Титольфа, коварного и низкого человека.

– Смерти боишься? Боли? Увечий?

– Через всё прошёл, – с полным безразличием ответил рыцарь. – Всё испытал. Боюсь лишь того, что умру, не выполнив всё, что велела мне моя честь.

Он давно с этим смирился. Назначил себе совершить последнее деяние, не делающее ему большой чести, но призванное спасти нескольких молодых людей. В пути к нему прибавилось другое: доставить к инквизиторам ведьму. А что дальше?

А не было никакого «дальше». Не было больше дома, куда он мог вернуться, не было больше братства, которое приняло бы его. Монастырь или полнейшее отшельничество. И даже скорее второе, потому что так между Азенальдом и Господом уже не стало бы никаких посредников. Он ведь убедился, что посредничество церкви в нынешнем его виде стало скорее вредным. Что молитвы достигают ушей бога без напыщенных служителей и без роскошного клироса, украшенного резьбой по драгоценному дереву. Да, по тому самому дереву, что вывезено из Несвятых Земель ценою гибели многих рыцарей и оруженосцев…

Отшельничество или, быть может, смерть в каком-нибудь поединке ради спасения чьей-то жизни. И тогда между ним и богом не останется даже такой малости, как несколько лет жизни.

Азенальд не заметил, что снова соскальзывает в дрёму, и пропустил удар по лицу, хлёсткий, унизительный, пахнущий восточными благовониями.

– Не спать, – скучно сказал всё тот же брат-дознатец. – Я не закончил.

Рыцарь рванулся со скамьи. И обнаружил, что веревки давно развязаны и он свободен. А значит, ничто не мешает схватить мастера за шиворот и как следует потрясти. Рыча, словно загнанный в угол пёс, Азенальд так и сделал. Дознатец не сопротивлялся. Когда его отшвырнули к стене, он поднялся, вытер рукавом лицо и сказал:

– Неплохо, гиль риккер. Я поговорю, чтобы тебя сделали сперва слугой, потом оруженосцем – глядишь, лет через пять будешь полноценным охотником.

– Рыцарь… Риккер не может быть слугой! – вспылил Азенальд.

– И да, ещё – ты не назвал бога, которому служишь. Он из вышних магов?

– Маг не может быть богом, – опешил рыцарь. – Само существование магии противоречит законам слова господня и бытия земного и небесного, и всему истинно сущему. В моих землях колдунов истребляют, помогая богу вершить правосудие…

– Эээ, остынь-ка, гиль риккер, – забеспокоился дознатец. – Что ты несёшь? Мы забираем у существ и ведьм их колдовскую силу вовсе не для того, чтобы помочь богам, тем более какому-то одному. Мы сами намереваемся возродить величие прежних магов, первородных и всемогущих. Когда сил наберётся достаточно, пятеро из нас, форстальды пяти Орденов, сразятся за право стать величайшим. Стать богом!

Азенальд отступил от безумца на шаг. Стать богом! Неужели в этом ужасном мире такое возможно?

– Гордыне охотников можно только подивиться, – пробормотал он. – Но волей судеб я пока с вами. Мой бог всё равно не здесь.

И мысленно поклялся себе – вытащить Эйви не только отсюда, но и из этого поистине безбожного мира, бросающего вызов всему, что он впитал с молоком матери и звоном колоколов родных земель.

Внутренний двор замка великолепием и чистотой не поражал, сырость, серость и уныние. Возможно, в том был виноват бледный рассвет, лишь слегка подкрасивший пасмурное небо на востоке.

Эйвилин провели мимо, когда он шёл в сопровождении двоих молодых слуг в долгополых, будто у монахов, одеяниях. Выглядела ведьма не слишком плохо. Когда Азенальд её встретил впервые, она была куда более истерзанной. А сейчас ни свежих ссадин, ни синяков не прибавилось. Хотелось её спросить, как она провела эту ночь, но его слегка подтолкнули сзади. Рыцарь и ведьма разминулись, и рыцарь, оглянувшись, только и успел понять: Эйвилин ведут к братьям-дознатцам. Вряд ли с нею обойдутся так же милосердно, как с рыцарем. И Азенальд понял, что ему бы следует поторопиться. Слуги привели его к форстальду, который, несмотря на ранний час, уже трапезничал в большом зале. Кроме командора тут сидело всего человек пять охотников. Судя по дорожной одежде поверх кольчуг и плохо умытым лицам, риккеры только что вернулись откуда-то.

– Охотники любят рыскать в ночи, – проследив за взглядом Азенальда, пояснил форстальд. – Ты можешь подойти и принести клятву, когда я закончу есть. А пока жди вон там.

И командор указал рукой в перстнях на лавки вдоль стен. Они были пусты – никто покамест не дожидался благословения форстальда. Сидеть там в стороне от пирующих было бы неприятно, даже унизительно, и рыцарь не считал, что выдержит такое испытание. Наверно, сим воспитывалось в людях смирение, но сейчас эта добродетель ему была не по плечу. Грешен – и придётся замолить этот нечаянный грех.

– В моих краях в этот час, в час восхода, принято читать вторую молитву Господу, – сказал Азенальд. – Не будет ли мне отказано оказаться наедине с моим богом?

– У тебя личный бог? – не понял командор. – Что ж, иди. Одежду, соответствующую чину, получишь у кастеляна, он же покажет тебе незанятую келью, где ты будешь спать.

– Благодарю, – сухо сказал Азенальд и поклонился.

Стол был заставлен мисками с нехитрыми яствами – видимо, разогретыми со вчерашнего дня. По крайней мере, черствые лепешки хрустели на чужих зубах, а нарезанное мясо не исходило ароматным паром. Также тут были вареный горох, приправленный салом, сладкая полба и размоченные в вине сухофрукты – всё это вызывало нешуточный аппетит, который разыгрывался по мере того, как проходила сонливость.

Но Азенальду не впервой было усмирять позывы плоти. И он, развернувшись, вышел – показывая своим видом, что молитва ему важнее.

Слуга неотрывно следовал за ним. И хотя меча тому было не положено, Азенальд не мог не заметить, что на поясе в ножнах у слуги – длинный кинжал, а в рукавах – по метательному ножу. Кожаные браслеты-крепления виднелись при движениях руками. Оружие самого Азенальда забрали дознатцы – и вряд ли стоило надеяться, что верный меч вернётся к своему хозяину. Жаль его. Но есть то, что дороже любого меча, любых доспехов, вообще всего.

Когда дверь кельи закрылась и рыцарь остался один, он действительно помолился, но очень уж коротко:

– Я знаю: тебя здесь нет. Ты не заглядывал в эти земли. Я знаю: ты услышишь меня и отсюда. Ведь ты велик и вера моя в тебя велика. Помоги Эйвилин. Пусть её душа темна и отдана бесовской магии, но она, кажется, хорошая женщина. Сделай так, чтобы они забрали её дар – но сама бы она не пострадала. Прошу, помоги ей, а я как-нибудь сам.

Он бы попросил и за Воота, и за неведомый ему Народец, но решил – будет с них. Он отвечает лишь за Эйвилин. В этом мире их только двое.