Глава 17
– Ладно, – хлопнула я по коленям, поднимаясь из кресла, – давай-ка посмотрим, что мне тут за недвижимость в городе обломилась.
Я уже поняла, что квартира Рогнеды представляла собой некое подобие круглой башни, и эта комната со стеклянным потолком была самым верхним ярусом, лишенным окон в силу их бесполезности тут. И ее внутреннее убранство было очень любопытным. Во-первых, стеллажи с полками от пола до потолка, заполненные миллионом разных емкостей, банок и колб. Ничего не подписано, но содержимое тех, что были прозрачными, наводило на мысль, что это, очевидно, некие ингредиенты, потому как напоминали сушеную траву и некие порошки. В других были всевозможных цветов жидкости. Соваться хватать, а уж тем более нюхать я не стала. Ну его. Пара полок была сплошь завалена свитками, по виду старинными или же стилизованными под старину, по крайней мере на это намекали сургучные печати, тоже поразившие меня разнообразием окрасов.
В центре комнаты стояло то самое массивное кресло, в котором я успела посидеть. Напротив шагах в пяти ростовое зеркало в роскошной, богато инкрустированной раме. Справа от него стол, метра четыре в длину и два в ширину, а на нем опять же колбы со стеклянными витыми трубочками, ступки с пестиками, большие деревянные доски, почти точный аналог разделочных, рядком лежали ножи, причем все разные. Не в смысле размеров и формы, хотя и они различались. Просто сами лезвия у них были из разных материалов. Металл серебристый, желтоватый, бронзового оттенка, тусклый или сверкающий, гладкое дерево и даже что-то белое. Похоже, кость. Еще тут же была пара горелок и куча плошек и еще всякие щипчики, двузубые вилочки, шумовочки и ложки на длинных ручках и воронки. И еще множество свечей повсюду, также всех цветов радуги и толщины, оплавленные почти до огарков и еще совсем не использованные. Зато никаких ламп или другого электрического освещения. Ну прямо лаборатория зельеварения, точно как в кино. Здесь я тоже ничего трогать не стала. Последней мое внимание привлекла книга, что лежала открытой на изящной тонконогой подставке. Как там бишь она называется? Пюпитр кажется, но не уверена.
– Это та самая книга ведьмовская и есть? – спросила я у Альки.
– Она самая. Теперь твоя. Бери и владей, хозяйка.
Я подошла к подставке поближе. Толщиной и размером страниц книга как-то не впечатляла. Мне представлялся некий фолиант неподъемный в сто тыщ страниц, а тут их максимум сотня. Да еще и написано не по-русски. По крайней мере та страница, на которой было открыто, и парочка за ней. Если не ошибаюсь, это французский. Ну и толку мне от нее тогда? А с другой стороны, я что, всерьез собиралась осваивать ведьмовские премудрости? Смешно ведь. Все, что меня пока интересовало, – собственная безопасность.
– Пойдем дальше смотреть, – со вздохом сказала я Альке, оставив книгу, где и была.
Алька пошел впереди, но тут мое внимание привлек предмет совершенно выбивавшийся из общей магическо-стилизованной обстановки. Огромный, литров этак на двести с гаком горизонтальный морозильный шкаф у стены перед самым выходом. Был он не белоснежным, а благородного коричнево-бронзового цвета, однако это не помешало его опознать и неуместности в данном интерьере это никак не умаляло. У нас тоже был такой, когда мамуля, силясь хоть как-то улучшить наше плачевное финансовое положение, решила заняться выращиванием бройлерных утят и цыплят с целью их последующей продажи мясом. Вот только поначалу она по неопытности не учла, что растут эти мелкие засранцы ой как быстро и воняют отменно. Милые пушистые комочки, что вполне уютно чувствовали себя в большой картонной коробке с лампочкой, уже дней через десять превратились в эдаких толстоногих и широкогрудых голубей, места коим категорически не хватало. По маминой задумке, к моменту достижения ими таких размеров они должны были уже перекочевать в нашу сараюшку, что имела каждая семья в нашей малосемейке. Но уж так встали звезды, что весь конец апреля и начало мая выдались как назло холоднющими. Вот и пришлось нам сдвигать кровати и отгораживать им угол и так невеликой комнаты. И несмотря на то, что и мама, и мы с сестрой добросовестно убирали за ними по десять раз на дню, запах стоял тот еще. Никогда не забуду, как мои добрые одноклассники стали меня величать навозной Люськой. Благо учебный год вскоре кончился, потеплело, безбожно гадящие пернатые переехали-таки в сарай. А к новому учебному году у меня вдруг выросла грудь, пацаны в классе обзываться как забыли, а у мамы больше подобных животноводческих рецидивов не случалось. Она вместо этого поставила на куске земли под нашими окнами теплицу и внезапно нашла себя как овощевод. Да так нашла, что вскоре у нас уже прикупился за шапку сухарей заброшенный дачный участок с микродомиком по соседству, который так же оброс теплицами, и овощами моя мамуля теперь снабжала ту половину нашего поселка, что не желала их растить самостоятельно, а вторую так же успешно обеспечивала поводами для лютой зависти в виде своих запредельно рекордных урожаев.
– Так, выходит, Рогнеда была из Франции? – спросила слугу, подходя к морозилке.
Подняла дверцу, уставилась на содержимое. На первый взгляд все как в самом обычном семейном морозильнике: справа множество пакетиков и пластиковых небольших контейнеров с ягодами, зеленью, похоже, и какими-то корнеплодами, что ли, слева за решетчатой перегородкой то же самое, но уже с мясом и рыбой.
– Ага, из нее. Приехала, значится, сюда, мою прежнюю хозяйку жизни лишила, да и стала нам и всему тут владелицей, – беспечным тоном ответил Алька, уже затопав по лестнице вниз.
До меня смысл сказанного дошел с секундным опозданием, и я залупала глазами ему вслед, офигевая, и машинально перекинула пару верхних пакетов заморозки с места на место. И вот тут мой офигей стал охренеем, достигая, блин, апогея, и я шарахнулась от морозилки, да так неуклюже, что запуталась в своих ногах в непривычных еще новых ботинках и ляпнулась на задницу.
– Что это-о-о?! – захрипела, хватая судорожно воздух и борясь с нахлынувшей мгновенно тошнотой.
– А? – двойник кинозвезды моментально вернулся назад, заглянул в раззявленную пасть жуткого шкафа и недоуменно уставился на меня.
– Там… человеческая кисть! – заорала я.
– Ну так это ж эти… гридиенты старой хозяйки. Для заклинаний да зельев разных.
И вот тут-то я с организмом уже не сладила.
– Ва… ванная тут есть? – выдавила из себя, как только перестало выворачивать, и я смогла дышать и разогнуться.
– Как не быть! У нас все есть, хозяйка! – голос Альки прозвучал немного озадаченно.
– Не… не смей меня так больше звать! – едва ли не взвизгнула. Мне нужен телефон. Срочно!
Ванная оказалась этажом ниже, который ничем уже не напоминал отвратную магическую лабораторию или мастерскую наверху. Вполне себе современно обустроенное пространство. Обширная такая спальня, с королевских размеров кроватью, камин, пара мягких кресел перед ним и дверь в, собственно, санузел, где огромная круглая ванна была расположена тоже у окна с видом на соседние крыши. Я долго умывалась и полоскала рот, приводя нервы в порядок. Мне надо позвонить. В полицию. И сообщить, что у меня тут в морозилке человеческие останки. Трындец! А еще нужно будет объяснить, что я здесь делаю, и куда девалась прежняя владелица жилья, которой это все и принадлежало. Жуть-то какая!
– Так, мне нужно уехать, – сообщила я Альке, выходя, пошатываясь, из ванной. Ноги ощущались еще резиновыми, желудок все еще угрожающе сжимался, а кишки узлами крутило.
– Так ты же это… еще и не посмотрела даже все! Еще же вон комната, где богатства всяко-разные, – псевдо-Делон ткнул в сторону массивной двери, которую я сразу не заметила, – злато-серебро-каменья, опять же наряды, ходули модные да штуки прочие хитрые! И эту… как ее, приемную еще и не глянула…
– Потом. – Никогда, блин!
– Я с тобой? – тут же засуетился он.
– Нет! – отрезала я.
– А ты надолго? – вот теперь в его голосе прозвучала откровенная тревога, и он уставился на меня взглядом брошенного на улице в мороз щенка.
«Навсегда!» – хотелось рявкнуть мне, но язык не повернулся.
– Как получится.
Я покидала это кошмарное место почти бегом и запрещая себе оборачиваться и слышать горестные вздохи бывшего слуги. Потому что мне не нужен слуга! Не нужно вообще ничего из этого ужаса! Мне не нужно даже знать, что подобное может существовать. Я хочу развидеть и забыть!
Я топала по тротуару в сторону остановки, хватая ртом холодный воздух так жадно, что даже зубы заломило. Подставляла дождю вперемешку со снегом пылающее лицо. Но его все равно не хватало, чтобы вытеснить, вымести из разума то, что случилось увидеть. А потом его уже просто стало не хватать. Я рванула молнию на новой куртке, останавливаясь. Надо отдышаться. Надо. В голове стало мутиться. Я уперлась ладонью в мокрую от дождя стену дома. Да что же это такое? Паническая атака? Вот она какая, да? Как будто огромная сильная ручища медленно, но безжалостно сжимает мои легкие, сокращая их объем и не давая вдохнуть.
– Мамочки! – прохрипела, начав дергать уже и ворот свитера. – Помо… помогите!
Колени подломились, и я успела еще ощутить, что упала во что-то мокрое и холодное, в лужу, скорее всего. А дальше перед глазами все окончательно потемнело.
Но темнота не принесла сразу и бессознательности. И в моем неотключившемся сознании происходило некое движение. Это было похоже на волны, что накатывались одна за другой, и они толкали куда-то, вынуждали двигаться, не поддаваться захватывающему тело оцепенению и хоть самую малость, но отгоняли удушье. Не видя и не соображая ничего, я возилась на асфальте, цепляясь за его неровности и подтягиваясь туда, куда меня и толкали эти самые волны.
«Текучая-вода-текучая-вода», – возникло в этих мучительных почти безвоздушных сумерках откуда-то.
«Текучая-вода-текучая-текучая», – вертелось по кругу все усиливаясь и формируясь в лютую нужду, необходимость силы невообразимой, и я ползла, ползла… Куда? Куда? На звук! Я ее слышала!
Почти вечность и сто тысяч огромных сантиметров, отделяющих меня от цели, и еще больше этих почти бесплодных усилий приблизиться, и вот моя кисть оказывается под ледяной струей.
Ничего-не-происходит-ничего-не-происходит-ничего-не-происходит… ничего…
Происходит!
Холод, проникающий сквозь кожу, все ощутимее, он захватывает мои скрюченные пальцы, всю кисть, ползет до локтя, дальше-дальше, до горла, в сторону сердца. Я начинаю чувствовать! Сначала только его, но вслед за этим и свои кожу, мышцы, по которым прокатывается волна этого оживляющего холода, что перетек по шее до подбородка и выше, до губ, языка, носа.
«Текучая-вода-текучая-вода, помоги, исцели, забери!»
Это я? Я думаю это? Я прошу? Тогда кто мне отвечает?
«Не могу, нету силушки принять погань эту».
Нет! Та часть меня, что воззвала о помощи, не желает терпеть отказа и вскипает яростью.
«Клятва служить дана! Текучая вода, велю тебе: исцели, забери… – и упреждая волну нового отказа : – погань смой, себя не трави, все вспять ворогам верни и в сто крат добавь!»
Я отдала приказ? Я ли?
И вот уже перед глазами у меня не сплошная чернота, а серое марево, сквозь которое различаю световое пятно остановки, к которой и шла изначально. Еще не знаю, сколько времени спустя я настолько уже прихожу в себя, что меня начинает трясти. По-настоящему, без всякой путающей разум магической составляющей, от пробирающего до костей холода, как и бывает с нормальными людьми. Я с трудом подняла голову и проморгалась, с каждым взмахом ресниц начиная видеть все четче и соображать лучше. Лежу на животе прямо на тротуаре, а меня со всех сторон щедро омывает поток дождевой воды, что льется здесь из водостока. На мне все вымокло до нитки, я замерзла адски, но дышу, вижу и могу управлять своим телом, которое медленно покидает жуткое окаменение. Опершись на руки, я подтянулась и села, не спеша, однако, убираться с пути бурно льющейся воды. Текучая вода. Та самая, что льется по мне и вокруг меня и, становясь почему-то после этого мутной и какой-то противно пенной, убегает к решетке канализации, где и исчезает из виду. Текучая вода, что в считанные минуты отсюда добегает до реки. До живой реки. А оттуда доберется еще бог знает куда. В каждый дом вокруг по трубам, в каждую щель в камнях. Просочится сквозь землю, проникнет в тело каждого, кто выпьет ее однажды так или иначе или искупается в ней. Когда приходит в голову это, меня отпускает окончательно, и так же окончательно и мгновенно я замерзаю. А еще замечаю двоих пацанов лет по шестнадцать, что преспокойно снимают меня на телефоны, стоя под козырьком остановки и не думая подойти и помочь. Просто посмеиваются и переговариваются, наверняка предвкушая количество просмотров ролика с «пьяной шкурой» или типа того. На остановке еще трое людей, и им однозначно меня видно, ведь еще только начало темнеть. Они смотрят на меня, мокрую, сидящую в луже, но никто и не шелохнулся в мою сторону и, похоже, в скорую тоже звонить не озадачился. Что же вы за существа такие стали, люди?
Мне становится обидно, не за себя даже, отстраненно, но потом накатывает и злость. Она закипает, ширится, поднимается, словно прилив, и я пялюсь на силуэты в золотистом искусственном свете и так их…
Визг тормозов похож на отрезвляющий удар плеткой по натянутым нервам.
– Людмила! – возвращает меня в пространство холода и промозглости голос Волхова, и, повернув голову, я вижу как он бежит ко мне от дороги, перепрыгнув по пути мощный поток дождевой воды, что несется по проезжей части к остановке. – Как чуял, что тут тебя найду!
– Егор? – изумленно моргнула я, стряхивая с ресниц капли.
– Я. Это же, видно, у меня судьба уже такая – вытаскивать тебя из всяких луж, – ответил майор, поднял на руки с асфальта и торопливо понес к своей машине. – Трындец что с погодой творится. Никакие ливневки не справляются.
– Это все я, – пробормотала и закрыла глаза, вдруг осознав, что сил не осталось совершенно.