Глава 48 · Бунт Гордона

Шаг Гордона был больше, чем просто перемещением. Это был раскол. Трещина в той картине мира, что Варфоломея выстроила вокруг себя изо льда и страха. Каждый его тяжёлый, неуверенный шаг по нашей земле отдавался гулким эхом в звенящей тишине. Он шёл мимо распахнутого окна, его шершавый бок задел раму, и та затрещала, но это уже не имело значения.

Ящер вошёл в дом. Не влез — вошёл, потому что был размером с грузовой фургон, и его появление заставило содрогнуться балки. Пыль столбом взвилась с потолка. Он заполнил собой половину комнаты, и от него пахло дымом, пеплом и старой, затаённой болью. Алые глаза, полные немой муки, встретились с огромными, полными слёз глазами Дуси. Потом он посмотрел на трёх своих детей.

На Искру, которая замерла, прижавшись к Дусе, её обычная прыть куда-то испарилась перед этим исполинским, печальным величием.

На Боровика, который, выпучив глаза, перестал жевать найденную где-то корку хлеба и смотрел на отца с почтительным интересом — этакий «вот это масштаб!».

И на серебристого малыша, который всё так же сидел, спокойно наблюдая, его бездонные глаза отражали пламенные уголья Гордона, будто вбирая в себя всю его боль.

Потом Гордон медленно, с королевской, несмотря на рабство, сдержанностью, повернул свою могучую голову к Варфоломее.

И зарычал.

Это не был оглушительный рёв. Это был низкий, густой, вибрирующий звук, исходящий из самой глубины его груди. Он дрожал в воздухе, заставляя дрожать стёкла в буфете. В этом рыке не было угрозы. Была декларация. Окончательная и бесповоротная.

— Ты забрала у меня всё, — проговорил он, и его голос, привыкший к шёпоту и молчанию, был хриплым, но твёрдым. — Мою волю. Моё небо. Наших первых… — замер, глотая ком, который, казалось, стоит у него в горле сто лет. — … детей. Их ты не получишь!

Варфоломея оправилась от первого шока. Её лицо, искажённое злобой, стало ещё холоднее. Она выпрямилась, и ледяной нимб вокруг неё сгустился, превратившись в сверкающую, опасную корону из сосулек.

— Ты, — прошипела она, и каждое слово было осколком льда, — мой страж. Моя собственность. Твоя сила, твоя жизнь, твоё дыхание — всё принадлежит мне. Ты не имеешь права говорить со мной в таком тоне. Ты не имеешь права смотреть на них!

Она взмахнула рукой, и невидимые, но ощутимые всеми ледяные путы сжали воздух вокруг Гордона. Он вздрогнул, его могучие лапы дрогнули под невыносимой, знакомой тяжестью. Старые раны, старый страх зашевелились в его глазах.

Но он не отступил, упёрся могучими лапами в пол, и доски под ним прогнулись.

— Больше нет, — произнёс он, и в его голосе появились стальные нотки, которых я никогда не слышала. — Я был твоим. Пока у меня не было ничего, ради чего стоило быть свободным. Теперь у меня есть.

И тогда он сделал нечто невозможное.

Он открыл пасть. Но не для того, чтобы испустить покорный, контролируемый ею поток пламени для её чар. Из его глотки вырвалось пламя другого рода. Оно было не таким ярким, не таким послушным. Оно было яростным, алым, собственным. Это был огонь его души, который она пыталась погасить веками. Огонь отцовской ярости и любви.

Он не выдохнул его на неё. Он направил его… внутрь. На себя. Пламя обвило его собственное тело, не сжигая чешую, а впитываясь в неё. Оно побежало по невидимым, наложенным ею магическим цепям, по ледяным путам, что сковывали его волю и силу.

Воздух наполнился шипением и треском — звуком ломающейся магии. На мгновение стали видны призрачные оковы — сияющие голубым холодом нити, впившиеся в его шею, лапы, крылья. И пламя Гордона пожирало их, одну за другой, сжигая не плоть, а колдовство.

Варфоломея вскрикнула — не от боли, а от шока и ярости. Она потеряла контроль. Её самый ценный, самый покорный «актив» восстал и самовольно списывал себя с баланса.

— НЕТ! — закричала она, и в крике была паника. Паника того, кто впервые почувствовал, что почва уходит из-под ног. Она взмахнула руками, пытаясь усилить чары, заморозить этот бунтующий огонь, но было поздно.

С последним громким хрустом, похожим на ломающийся алмаз, последние ледяные оковы рассыпались в сверкающую пыль. Пламя на мгновение озарило Гордона ослепительным сиянием, а потом погасло.

Он стоял посреди нашей гостиной, дымясь, тяжело дыша, но… прямой. Его глаза горели уже не покорным страданием, а чистым, неукротимым гневом. И впервые за сотни лет — свободой.

Он повернул голову к Дусе и детям и издал короткий, горловой звук — обещание. Потом снова посмотрел на Варфоломею.

И на этот раз в его взгляде не было ничего, кроме готовности к битве.

Бунт трофея состоялся. И теперь цена за его детей возросла в сто крат. Ему уже нечего было терять.

Гордон, освобождённый и яростный, стал живым щитом, грозным и непредсказуемым. Каждый его выдох был клубком алого пламени, которое заставляло Варфоломею отскакивать, её ледяные щиты шипели и плавились. Но она была не из тех, кого можно взять грубой силой. Её магия была тоньше, изощреннее — смертоносные иглы изо льда, сковывающие туманы, удары холодом, проникающие в самую душу.

Мы с Емельяном стояли в стороне, чувствуя себя бесполезными. Его силы, и без того ограниченные, были каплей в море её ледяного океана. А мои иллюзии и попытки навести порядок казались детской вознёй перед лицом урагана.

И тут меня осенило. Я крикнула ему, перекрывая грохот битвы:

— Емельян! Система! Всё, что она делает — это не хаос! Это чёткая, выверенная система! У каждой закорючки — своё место! Найди главный файл! Глюк! Несоответствие!

Тот обернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло понимание. Не воина. Архивариуса. Он не дракон, спасающий принцессу, а специалист, которому поручили разобрать чужой, криво составленный, но очень опасный отчёт.