Эпилог · Какие яйца! (Спустя полгода)

Если бы кто-то полгода назад сказал мне, Майе Волковой, бывшему архивариусу Королевской канцелярии, что я буду стоять по колено в лесной жиже, с молотком в одной руке и кричащим зелёным комочком в другой, пытаясь прибить к кривому забору табличку «Не кормите Громилу с рук! Он путает пальцы с сосисками!», я бы, наверное, послала этого человека к тётиным мхам на экспертизу. А ещё, возможно, чихнула от волнения.

Но сейчас это была моя реальность. Самая лучшая, самая дурацкая и самая настоящая реальность.

Дом Глафиры Тимофеевны (теперь уже и мой) пережил не просто ремонт. Он пережил метаморфозу. Теперь это был не дом с палисадником, а самый настоящий Штаб. Штаб Лесной Дружбы, Проблем и Непредвиденных Последствий (сокращённо — ШЛДПиНП, как вывесил на двери педантичный Бенедикт).

Южный фронт, где когда-то бушевала ледяная битва, теперь напоминал то ли стройплощадку, то ли ярмарку народных промыслов. Тролли-огородники, ведомые Бенедиктом (получившим за героизм не только справку с печатью, но и почётную должность «Главного по восстановительным работам и сметам»), возводили не просто забор. Они строили оборонительно-декоративный лесной комплекс с интегрированными системами полива и отпугивания зайцев.

По чертежам Арамиса, разумеется. Паук-аристократ нашёл своё истинное призвание: он стал главным архитектором и дизайнером. Его кружева теперь вились не только по люстрам, но и по беседкам, скамейкам и даже скворечникам, придавая всему невыразимый шарм «паучьего рококо».

Чарльз Зубастик, наш верный страж, обрёл новую жизнь. Дед Ефрем (которого все теперь втихую величали не иначе как Дедушкой-Основателем, хотя он от этого только фыркал) отлил ему из какого-то волшебного сплава новое, улучшенное тело. Теперь Чарльз был не просто ключом-журавлём, а Ключом-Смотрителем Ворот.

Он не только отпугивал незваных гостей щелчками и историями о своём героизме (которые с каждым днем становились всё эпичнее), но и мог по желанию пускать из своего «клюва» тёплую воду для полива или, в случае крайней нужды, струйку ароматного чая «Для бодрости духа». Плюх, правда, утверждал, что это нарушает все санитарные нормы, но сам же первым делом бежал к Чарльзу за «чашечкой», когда его одолевала «творческая тревога».

А главным украшением Штаба, конечно же, стала наша большая, чешуйчатая, безумно трогательная семья.

Дуся и Гордон. После падения Варфоломеи (или Агнии, как мы теперь знали) Гордон не улетел. Он прижился. Оказалось, ящер-папа — это нечто. Он мог одним аккуратным дыханием прогреть грядки к ранней посадке, высушить бельё после внезапного дождя и… печь самые невероятные драконьи «пончики» — поджаристые шарики из специального теста с ягодами, которые были любимым лакомством всей лесной детворы.

Он и Дуся теперь жили в просторном, специально пристроенном к дому «крыле» с увеличенными дверями и прочными полами. По вечерам они сидели на заднем дворе, Гордон тихонько горел изнутри, как огромная, уютная печка, а Дуся, прижавшись к нему, ворковала над своими сокровищами.

А сокровища, надо сказать, росли как на дрожжах.

Искра оказалась не просто комочком энергии. Она была генератором идей и двигателем прогресса. За полгода малышка:

1. Научилась летать. Не просто летать, а выполнять фигуры высшего пилотажа между деревьями, приводя в восторг бельчонка Стрелку и в ужас — Плюха.

2. Организовала «Клуб блестящих находок», куда свозила со всего леса всё, что хоть как-то поблёскивало. В результате у нас во дворе образовалась «сокровищница»: горка из потерянных пуговиц, фольги от шоколадок, битых стёклышек и одного очень начищенного медного таза.

Дед Ефрем грозился всё это сдать в утиль, но Искра каждый раз так трагически хлопала глазами, что тазу пока позволяли оставаться «золотым запасом империи».

3. Подружилась с местными светлячками и организовала ночные световые шоу, которые стали главным развлечением для всех окрестных жителей. Арамис иногда давал им консультации по цветовым схемам.

Боровик (или Громила, как его ласково звали все, кроме него самого — он предпочитал полное имя) рос не по дням, а по часам и уже был размером с небольшого пони и обладал аппетитом такового же. Его главные таланты:

1. Сон. Он мог спать где угодно, в любой позе и при любом шуме. Его любимым местом стала теплая плита у печки после того, как её протопили.

2. Сила. Он стал незаменимым помощником на стройке. Нужно передвинуть брёвнышко? Боровик! Вкопать столб? Боровик! Носить за собой влюблённого барсучонка, который решил, что Громила — это ходячая гора, достойная поклонения? Тоже Боровик (он относился к этому с философским спокойствием).

3. Невероятная, непробиваемая невозмутимость. Его невозможно было вывести из себя. Даже когда Искра использовала брата как стартовую площадку для своих полётов, он лишь сонно хмыкал и поворачивался на другой бок.

А потом был третий. Тот, кто появился на свет в тишине и спас нас всех, остановив ледяную смерть. Мы так и не придумали ему имени. Он не принимал имён. Он был просто… Страж. Но не так, как Чарльз или дед Ефим. Он был Стражем Порядка. Но не моего, канцелярского. А того, высшего, природного, гармоничного порядка вещей.

Он почти не рос. Оставаясь размером с крупную кошку, проводил дни, сидя на крыше дома или на специально сооружённой для него «смотровой башне» из старого дуба. Не играл, почти не ел, только пил росу и иногда принимал в дар от Искры какую-нибудь особенно красивую блестяшку, которую потом бережно закапывал в определённом месте у старого камня.

Но когда в лесу случалась беда — скажем, начинался не в сезон пожар от грозы, или заболевало старое дерево, или две соседские семьи лесных человечков ссорились до драки — Страж просто… смотрел в ту сторону. И проблемы как-то сами собой рассасывались. Огонь гас под внезапным дождиком, дерево находило силы, ссоры утихали. Он не применял силу. Он напоминал миру, как надо. Дед Ефим смотрел на него с самым серьёзным уважением и иногда советовался с ним шёпотом, сидя рядом на брёвнышке.

Моё место в этом безумии определилось само собой. Официально я стала «Помощником Хранителя Равновесия (стажёр)». Неофициально — я была главным систематизатором, переговорщиком и ответственной за креветки по средам.

Дед Ефрем передал мне ключи (настоящие и метафорические) от самого страшного места в доме — Архива. Это была не комната, а целое измерение, пристроенное к чердаку, где в идеальном, заколдованном от времени беспорядке хранились летописи леса за последние тысячу лет: от гневных писем русалок о загрязнении ручья до детальных отчётов о миграции жуков-оленей. Моя задача — привести это в систему. Работа на десятилетия. Я на седьмом небе.

А ещё я была тем, к кому шли «с бумажками». Барсучиха требовала акт о порче репы кротами? Ко мне. Леший жаловался на сквозняк в дупле и требовал компенсацию в виде пирогов? Ко мне. Плюх, наконец, решил оформить патент на свою «Методику панического предупреждения»? Тоже ко мне.

У меня даже появилась своя печать. Не волшебная, а самая обычная, с надписью: «ШЛДПНП. Рассмотрено. М. Волкова». Её оттиск пользовался в лесу невероятным авторитетом.

И… Емельян. Эмбер. Потухший дракон. Мой лесничий с глазами цвета грозового неба.

Он не улетел. И не «зажёгся» обратно в дракона. Мужчина нашёл что-то среднее. Иногда, в самые тихие вечера, когда мы сидели на крыльце, наблюдая, как Искра гоняет светлячков, а Боровик храпит у его ног, его руки снова начинали тихонько дымиться. Но это был не дым отчаяния или гнева. Это было тёплое, живое тепло, как от хорошей печки. Он учился заново. Не драконьей мощи, а своей, человеческой (или около того) магии — магии связи с лесом, магии понимания, магии тихих, тёплых искр, которые могут разжечь не пожар, а уютный костёр для жарки тех самых драконьих пончиков.

Между нами не было громких признаний. Были споры о том, как лучше разместить ульи. Были молчаливые вечера за разбором архива, когда наши пальцы случайно касались над одной и той же пожелтевшей картой. Были его насмешки над моими вечными попытками составить реестр на лесных духов («Они всё равно его съедят, архивариус») и мои подколки над его внезапно проснувшейся любовью к выпечке («Что дальше, Эмбер? Кружевные фартуки?»). Было что-то тёплое, прочное и невероятно смешное, что начиналось с конфликта у забора и выросло в… в то, ради чего не хотелось уезжать. Никуда.

И вот я стою, прибивая эту дурацкую табличку, а Искра висит у меня на руке, пытаясь отобрать молоток, чтобы поиграть с ним (и, скорее всего, закопать в сокровищницу). Слышу с кухни голос деда Ефрема:

— Майя! Пчёлка! Иди сюда, нужна твоя печать! Бельчонок Стрелка подаёт заявку на официальное признание его жилища «высотным сооружением исторической важности»! Требует, чтобы ему повесили табличку!

С другой стороны доносится ворчание Бенедикта: «Без утверждённого проекта и расчёта нагрузок никаких табличек! Нарушение!»

Арамис снисходительно замечает с потолка: «Шрифт на табличке, конечно, должен быть выдержан в стиле…»

Я отпускаю Искру (та с визгом несётся «помогать» деду), смотрю на свой дом-штаб-сумасшедший дом, на небо над лесом, на смешную табличку в моих руках, и чувствую, как мои вечно пухлые щёки расплываются в самой дурацкой, самой счастливой улыбке.

Отпуск, как выяснилось, бывает не только на две недели с поездкой к морю. Иногда он начинается с увольнения, чиха и говорящего сундука. А заканчивается — вот этим. Большой, шумной, чешуйчатой, пернатой, паучьей, безумно бюрократической и безгранично своей жизнью.

И знаете что? Я ни за что на свете не променяла бы эти свои «какие яйца» на любую другую, самую правильную и спокойную, карьеру в мире.

Конец.

(Или, как любит говорить дед Ефрем, делая очередную запись в журнале: «Дело № Бесконечность: Жить дальше. Принято к исполнению. Ход удовлетворительный.»)

Кстати, тетка так и не вернулась. Встретила в своем круизе какого-то мачо-дракона, потеряла голову и улетела жить в его замок. Мы не против, правда? Пусть будет счастлива!