Глава 4

Всё — или волшебство, или ничего.

Новалис

Место для засады Анютины фанаты выбрали изумительное — чистое поле. Пройдя последний километр пешком под покровом невидимости, я остановилась на обочине и покосилась на безобидный пасторальный пейзаж. Как и обещала баба Люба, все любители загородных прогулок завязли в её болоте, трасса пустовала, и я безбоязненно вышла на середину, изучая диспозицию.

Ссохшаяся под палящим солнцем недавно жаркого и удивительно длинного для Сибири лета трава, затянутое перистой дымкой небо, срывающаяся в короткий обрыв трасса, одиночные пыльно-жёлтые кусты по обочине. И всё бы ничего, но здесь так шумели... Сопели, тяжело дышали, возились. И, прости господи, воняли. Последнее августовское солнышко не спешило сдавать свои позиции осени и пекло нещадно. Я в расстёгнутой косухе вспотела, пока добиралась, а фанаты тут сидят часа три, если не больше.

Я насчитала пятерых и неопределённо хмыкнула. Наблюдатели на моей памяти давно не имели дел с ведьмами, владеющими несколькими сферами силы, да и те попадали в их руки уже выжитыми после схватки с палачами, а я не спешила расставаться со своими секретами даже в пыточных. После нескольких лет жизни в постоянной боли это последнее, чем меня можно напугать и сломать. Они позволялимне творить искусственные «угли»: дескать, чем бы дитя ни тешилось, всё равно скоро сдохнет. Или, что вероятнее, ощущая скорую мумификацию наконец расколется.

Вот только все семь моих «углей» — настоящие, природные. Дары тех, кто оказывался на краю мумификации, но очень хотел помочь хоть чем-нибудь. Трость в моих руках шевельнулась, и змея зашипела, раздув клобук и являя ещё два «глаза» — голубой и зелёный.

Первое желание спалить к чёртовой матери степь вместе с горе-осадниками я задавила в зародыше. Нет, всё слишком просто... И именно так я и попалась палачу — на простейшую иллюзию. И если бы не моя удача... Нет, пока никакого «бомбометания». Таимся, слушаем, ждём. Думаем. Я осторожно сжала рукоять трости, заставляя себя расслабиться и раствориться в пространстве. Я — всего лишь перистое облачко, камешек на дороге, змейка на солнышке... воздух, которым вы, сволочи, дышите.

Первый сидел в десяти шагах от меня, на обочине дороге. Второй — чуть дальше, в обрыве за обочиной. Третий — на противоположной стороне, и я недавно прошла буквально в шаге от него. Четвёртый поодаль. И пятый — далеко, у кромки леса, почти у ворот приюта. И в этого только «стрелять». Если поврежу взрывом ворота, мне же их и чинить. Или, не приведи дар, охранять. Ещё шестой мерещится, но, скорее всего, он тут незримо — мыслью, наблюдающей за ходом пьесы. А самый опасный...

Определившись с раскладом, я нить за нитью потянула из трости силу, сплетая вокруг воздушной основы сложную «бомбу». Не люблю убивать. Не люблю, когда меня вынуждают убивать. И не люблю убивать детей. И пусть тот, кто за мной следит, получит массу информации о моих способностях, пусть Анютины фанаты — наблюдатели... Но, забери их дар, ведь дети же. Глупая молодёжь, которую пригнали к логову отступников как проверочное «мясо»... и среди которой могут оказаться и те, кто работает на нас.

Воздушная сфера в моей левой руке стала видимой, засияв жёлтым, льдисто-белым и прозрачно-синим. Прежде чем Анютины фанаты успели вскочить на ноги, я грохнула сферу об асфальт, и неудачливая четверка застыла в нелепых позах, запертая в пространственной петле. Жёлтые нити петли в считанные секунды расползлись по дороге и обочине, добравшись даже до пятого наблюдателя, забираясь по обездвиженным телам лианами — и губкой вбирая чужую силу, погружая организмы в тяжелый сон.

Я дёрнула петлю на себя, скручивая ребят вокруг воздушного столба, и отпустила нити силы, позволяя западне сползти с трассы в обрыв. И набросила сверху полог невидимости. Воздуха им хватит на пару часов, и заклятье за это время рассосется. Или кто-нибудь примчится на выручку. Или приютные отступницы к рукам приберут. Этим только намекни — у них дикая нехватка мужского населения...

Выдохнув, я подковыляла к обочине и села, вытянув ноги и положив трость на колени. «Мысль» тоже исчез, и я опять растворилась в пространстве, подставив лицо солнцу. Слишком просто. Конечно, смешанная магия ломает любые амулеты, и браслет, заговоренный отбивать заклятья огня, беспомощно сгорит в этом самом огне, если подмешать к нему ускоряющийся ход времени... Но всё же. Мало. То ли проверка на вшивость, то ли все-таки странная облава... не понимаю.

Пространство озадаченно молчало, как и воздух. Но внутри меня по-прежнему шумело ощущение прибоя — и опасности, и я, наскребя по сусекам терпения, сидела и ждала. И дождалась.

«Мысль» вернулся. Я ощутила его присутствие в резко сузившемся пространстве и плавно погладила по рукояти трость, сипло прошептав:

— Чувствуешь? Хватай!

И змея в моих руках ожила, зашипев и оскалив ядовитые клыки. Короткий молниеносный бросок в пустоту — и змея вернулась в привычное положение. Не удержала и не притащила, да, но... Она повернулась и снова зашипела, демонстрируя окровавленные клыки. Что ж, если «мысль» в течение полуминуты не найдет противоядие, то мы больше не увидимся. Увы и ах.

Я посидела ещё минут десять, внимательно зондируя пространство и тщательно сканируя воздух, но тревожных сигналов больше не поступало. И волны вернулись в море с отливом, как обычно не оставив ни одного пленного «языка». Перехватив трость, я прицелилась, и змея выплюнула ядовито-кислотное облако. Сизая дымка впиталась в асфальт, «прибирая» за мной и стирая следы смешанной магии.

— Спасибо, дорогая, — я улыбнулась змее. — Спи.

По деревянному телу прошли короткие судороги, змея снова стала тростью. Я от души глотнула обезболивающего, осторожно встала, отряхнула джинсы и вздохнула, собираясь с силами. Предстояло ещё одно дело — добраться до ворот на своих двоих, ибо «эскалатор» кончился, а летать я не рисковала: эта красивая магия слишком фонящая и следящая. Она оставляла после себя не только яркий хвост — транспарант с надписью «Здесь была Эфа», но и мелкие камешки — пояс астероидов, по которым можно вприпрыжку добраться до места ведьминой посадки, минуя любые защитные преграды, даже стену приюта. Да и с воздухом у меня дела складываются не очень. Поговорить с ним — да, убить им — да, доверить себя — нет.

— Ну что, подруга, — вполголоса произнесла я, — с даром... И не будь раззявой. От этих уродов можно ожидать любой гадости, кроме глупости.

Напоминание оказалось чрезвычайно уместным. «Мысль» ожидал меня недалеко от ворот приюта — под столетней сосной, в гордом одиночестве, не прячась за невидимостью и выжидательно дымя сигаретой. Я остановилась, едва его заметила. Невысокий плотный старичок с добродушным лицом и ледяными глазами сделал неплохую попытку приветственно улыбнуться. Почти получилось.

— Доброго дня, Эфа, — поздоровался он. — Поговорим?

С этого слова так часто начинались все мои неприятности, что я невольно передёрнула плечами, а змея снова «проснулась», зашипев, раздув клобук и засияв всеми «углями» сразу.

— Не надо, — наблюдатель поднял руку. — Я в курсе, на что ты способна. И понял, что «угли» действительно настоящие. Ловко ты нас обставила, ничего не скажешь.

А ты, ясно дело, проверял, гад подколодный. Подкинул мальчишек — убивай, не хочу. А сам смотрел, что я использую, как использую... И загодя обвешался защитой — и где только взял амулеты против «смешанки»... Выходит, наблюдательские ведьмы тоже начали её практиковать, нарушая строгий закон о «нельзя, не то на костёр», наплевав на стародавний Договор, в который так любят тыкать носом отступников. Причём, как и мы, они смешивают не только сферы — и огонь с пространством, но и направления — свет с тьмой, чтобы первое забивало излучения от второго и обманывало наблюдательские маяки. Грязно играете, господа безымянные... Подло и по двойным стандартам.

— Предлагаю сделку, — он достал вторую сигарету, — ты возвращаешь нам девушку, а мы вычёркиваем тебя из списков. Живи, не скрываясь, никто тебя и пальцем не тронет. И, кстати, — холодный взгляд опустился на моё покалеченное колено, — я договорюсь с палачом, и она снимет проклятье. Выздоровеешь, заживешь нормальной жизнью, вдохнешь полной грудью... А?

На упоминании о палаче я, признаюсь, дрогнула. На секунду. Но всё остальное вызывало смех. Издевательский.

— Ну да, — с иронией откликнулась я, — а пока я буду жить, так сказать, полной жизнью, вы, безымянные, продолжите разбрасывать по городским центральным паркам искалеченные мумии с татуировками изгнания на лбу?

— Какие-какие мумии? — очень натурально удивился наблюдатель.

— Ой, мне-то мозги не пудри... — я поморщилась и сняла с пальца кольцо, швырнув амулет на землю. — Вот эти. Не узнаёшь?

Кольцо материализовалось в иллюзию мумии в открытом багажнике. Безымянный уставился на неё не мигая — и я бы даже сказала тупо, — если бы не знала, какая гигантская работа мысли сейчас ведётся вне поля моего зрения. Спустя минуту он отвел глаза:

— Это не мы, — заявил хрипло, но твёрдо.

— Ну да, ну да, — лицемерно поддакнула я. — Конечно, не вы. Это всегда не вы. Вот уже которую сотню лет не вы. Вы, конечно, девочек с даром собираете в безопасном месте, оберегаете, растите и обучаете...

Наблюдатель скрипнул зубами, затоптал недокуренную сигарету и невыразительно произнёс:

— Шепчущим в этом мире не место.

— Почему же? — резко спросила я. — Кто вы такие, чтобы решать, кому в мире место, а кому — нет? Кто дал вам это право — осуждать на смерть невинных детей? Даже с нечистью стародавние договаривались при отборе — старались столковаться даже с бесами, и иногда это получалось. Вам не кажется, что мы тоже имеем право хотя бы на договор?

Разумеется, для безымянного мои слова были пустым звуком.

— Отдай Анну, — велел он спокойно. — Сейчас же. Иначе...

И после этого волшебного слова за его спиной мелькнула тень. Наблюдатель поперхнулся недосказанным, посмотрел на меня — теперь точно бессмысленно и тупо, рухнул как подкошенный и замер. А окровавленный древесный корень, торчащий из солнечного сплетения безымянного, деловито зашевелился, оплетая законную добычу новыми корешками и утаскивая её под землю.

— Ужка! — запоздало возмутилась я. — Зачем же сразу насмерть? Я который год мечтаю допросить безымянного и хотя бы его кровь на анализ сдать!

— Иначе нельзя, — из-за  сосны выступила хрупкая, очень маленькая девушка с длинными соломенными косичками и тёмными глазами старухи. — Я его пообещала. Плоть и кровь наблюдателя и его сила — плата за помощь.

Она посмотрела на то место, где только что лежало тело, и фыркнула:

— Дурак... Пошёл договариваться с отступниками всего-то с тремя амулетами от «смешанки», — Ужка пошевелила пальцами и налету подхватила выскочившие из-под земли наблюдательские обереги. — Их разве не предупреждали, что такие амулеты не защитят от магии одной конкретной сферы, даже если эта сфера смешивалась с другой для создания оберега?

— Я — нет, — отозвалась я. — О нужном и важном с моей стороны было только молчание. Всегда.

— Знаю. С такой-то защитой палача в твои мысли никто не полезет, — усмехнулась она. — Они поди всё на зелье правды напирали, от которого у тебя иммунитет?

— Сначала на него, — подтвердила я, переступая с ноги на ногу и обратно. — Потом подсели на легенды о стародавних, которые я пачками сочиняла на ходу. А потом им стало интересно, когда же я наконец мумифицируюсь и за счёт чего живу.

— Но так ты им и сказала? — Ужка внимательно и оценивающе осмотрела меня с головы до ног. — И ни маяков, ни магнитов, ни слежки... Скучно, Эф. Хоть бы кого-нибудь привела — мы бы размялись. Но выглядишь... модно. Неожиданно.

— Тьфу на тебя... — я безрезультатно вытерла тыльной стороной ладони яркую помаду с губ. — А я всё жду, когда отвалится...

Отступница и давняя подруга улыбнулась:

— Не надо. Так ты интереснее, — и после паузы тихо: — Я рада, что ты вернулась. Молодец, что выжила.

Мы не любим проявлять чувства — мы не умеем проявлять чувства. Мы живём в постоянном напряжении и ожидании — нападения, смерти, плена, безумия. И мы стараемся ни к кому не привязываться, чтобы спокойно и философски относиться к неизбежным потерям. И то, что Ужка сказала, стоило очень дорого.

— Спасибо, — я тоже улыбнулась. — Кстати, там, на обочине, под покровом невидимости, есть симпатичная наблюдательская пятёрка. Скажи старшим, пусть решат, что с ними делать. Я пока их скрутила, усыпила и... — и спохватилась: — Мои добрались?

— Да, — она сунула амулеты в карман ветровки. — Они в порядке. Девочка до сих пор в трансе... парень — тоже. Он никак не ожидал, что его замечательная бабушка отстроит целый город. Называет нас ходячим замком и почему-то улыбается. Почему?

— Книга такая есть, — вспомнила я свои немногочисленные познания мира людей, которые здесь считались запредельными. — И мультик. Японский. Будешь среди людей — посмотри. Тогда поймешь. Я не видела, только слышала.

— Будешь... — весело фыркнула Ужка, проводя по воздуху рукой и открывая проход. — Издеваешься? Я больше никогда не рискну туда сунуться. Я же известная трусиха. Мне одной разведки за глаза хватило.

Да уж, для обитателей приюта огромный и непонятный мир людей, полный к тому же наблюдателей, — страшная сказка на ночь. И, конечно, никакого замка здесь нет. Хвойная полоса древних сосен и кедров, а за ними — пологий холм с кольцами каменных парапетов и «ласточкиными гнездами» разноцветных домишек. Дары природы и земельного трудолюбия, чтобы поесть, ливни и снег — чтобы мыться и пить, магия — чтобы светить и обогревать. Каменный век по сравнению с человеческим городом, но лишь здесь ведьмы с даром чувствовали себя в безопасности. И жили как люди, а не загнанные звери. А прочие нужды — одежду, обувь, информацию — обеспечивали те, кто не боялся или не верил в страшные сказки, работая в человеческом мире.

Мы шли хвойными тропками и, поглядывая под ноги, я поинтересовалась:

— А как... он? — и стукнула пяткой трости по земле.

— «Китёнок»»? — уточнила Ужка, обернувшись. — А его же главное кормить. Он пьёт растворенную в воздухе силу и плывет, куда скажут. А у нас силы, сама знаешь, на десятерых таких хватит.

Наставница Удавка не мудрствуя лукаво использовала за основу приюта известную сказку о Рыбе-ките и, собственно, «кита» — нечисть, считавшуюся уничтоженной. Это добродушное чудо легко принимало нужную форму, лишь бы она была достаточно большой, и прекрасно ладило со всем миром, если он не проявлял агрессии и кормил. И помогал только за еду — и так недавно подруга скормила «киту» убитого за помощь с безымянным. И ещё поэтому наблюдатели ходят вокруг приюта, как коты вокруг сметаны, а нападать боятся. С голодным-то «китом» едва управится десяток опытных заклинателей, а уж с нашим, отъевшемся на силе... И «китёнок» за нас и свою постоянную «еду» порвёт любого.

Усыпанная душистой хвоей и шишками тропа привела к подножию потрескавшейся каменной лестницы с каменными же парапетами, и я остановилась, набираясь духу. И терпения. Пятьсот ступеней до вершины холма и дома подруги меня не вдохновляли совершенно.

— Тормозим, — я оперлась о трость.

— Ай, прости! — Ужка виновато наморщила нос, став похожей на обычную деревенскую девчонку лет тринадцати. — Отдохни, а я сбегаю наверх, поищу воздушницу. Твоя магия так и не включилась?

Я качнула головой. Своя бы, врождённая, работала, но чужая, даже подаренная, здесь сбоила, конфликтуя с защитным полем. Оно автоматом отключало все артефакты, а мои «угли», по сути, именно что артефакты.

Подруга вприпрыжку ускакала наверх. Я проводила её тоскливым взглядом, упрекнула себя в недостойной зависти и села на ступеньку, вытянув ноги. Тёплый, прогревшийся на солнце камень, опять же солнышко, ласковый хвойный ветер, уютная тишина... Собственно, за каким лешим мне наверх лезть?.. Мне и тут хорошо...

Позади быстро затопотали тяжелые шаги. И я оглянуться не успела, а Илья уже сбежал вниз. Плюхнулся рядом и молча сгрёб меня в охапку.

— Илюх, ты что? — изумилась я. — Это что за сопли?

— Я переживал, — проворчал он, — не чужая же. Безымянный был?

— Был, — я трепыхнулась для пробы и сразу оставила попытки освободиться. — К сожалению, достался он не мне.

— Ну и чёрт с ним. Другого добудем. Добралась — и хорошо.

Я поёрзала, изворачиваясь, подумала, что да, добрались, и надо бы поблагодарить за помощь по-человечески... Повернулась и неловко чмокнула его в щеку.

— А это что за сопли? — ухмыльнулся приятель.

— А это — спасибо, что довез Анюту и не рванул за мной по наблюдательские души, — честно отозвалась я. — Ведь хотелось же?

— Мало ли, чего я хочу, — он пожал плечами и потёр щёку: — Всё, месяц ни мыться, ни бриться...

Я молча и привычно перехватила трость, Илья так же молча и привычно расплылся в выжидательной улыбке, но всё наше старое, доброе и вечное разрушил тонкий голосок сверху:

 — Я лечу-у-у!

Я едва успела вскинуть трость, защищаясь от неизбежного «нападения», и летящая девочка «приземлилась» прямо на змеиную голову — замерла над ней в позе парашютиста. Ну конечно, какую же еще воздушницу Ужка могла прислать... Только своего ребёнка.

— Руся, — я терпеливо улыбнулась, — сколько тебя просить не бросаться на людей?

— А я и не бросаюсь, — звонко отозвалась она, — я сбрасываюсь. Эф, ну можно?.. — заканючила просительно.

Я отложила трость, протянула руки, и девочка с радостным визгом «упала» на меня, уселась верхом, прижавшись всем телом, и заявила:

— Чего ты так долго? Я соскучилась!

— И я, — и на душе потеплело. — Очень-очень. Я... работала, Русь.

— Да, мама говорила, что ты учишь, — девочка отодвинулась и посмотрела с любопытством: — Всех выучила?

— Ой, да... — меня вдруг накрыло осознанием, что всё, никаких больше наблюдательских студентов и иже с ними.

А Илья уставился на Русю молча и явно не находя слов. Глубокие и синие как августовское небо глазки девочки смотрели, но не видели — и видели. Видели гораздо больше, чем дано узреть простому смертному. Ибо через неё смотрела Вещая видящая. И не редкими трансами, как в случае с Аней, а практически постоянно.

— Русь, слезь-ка, — попросила я мягко, — и поздоровайся с нашим гостем. Это Илья. И это его бабушка придумала и создала наш дом.

Девочка отлетела на шаг, приземлилась на ступеньку и, теребя длинную футболку, застенчиво пробормотала:

— Драстье... А чего вы на меня так смотрите?

Я толкнула приятеля локтем в бок, и он опомнился. Кашлянул и сипло сказал:

— Наставницу твою... вижу. Как тень. П-привет.

— Ты видящий? — обрадовалась она. — А ты меня покатаешь? А то мама говорит, что Эфе нельзя, она маленькая и болеет. А ты большой и сможешь!

Я поперхнулась смехом. Незрячие глазки девочки не выражали никаких эмоций, но рожицы она строила такие уморительные... Слишком мелкий для её возраста рост, толстая соломенная коса через плечо — Руся во всём походила на Ужку. Только бояться, к счастью, пока не научилась.

— Ну... э... садись, — Илья отчего-то смутился.

— Ура-а-а! — и Руся легко взобралась ему на плечи, свесив босые ножки, ухватила за уши и скомандовала: — Поехали!

Я закашлялась, чтобы не засмеяться в голос, а приятель покорно встал и протянул мне руку:

— Поехали, Эф.

Я взялась за трость и неохотно поднялась на ноги. И, конечно, на радостях ребёнок совершенно забыл, что мама прислала его вниз помочь «болеющей» тёте Эфе. Я посмотрела на счастливую девчонку и вздохнула:

— Я тоже туда хочу...

— И что тебе мешает? — Илья уже поднимался по ступенькам. — Гордость?

— Она, родимая, — я медленно поползла следом. — Иногда думаю, что лучше бы ей от палача досталось... а иногда нет.

— А какой ты видящий? — Руся, взяв быка за рога, а свою жертву — за уши, вернулась к любимой теме. — А мама говорила, что мальчики не умеют видеть.

Илья беспомощно оглянулся на меня, и я подбодрила:

— Давай, шаман, толкай свою теорию духов нечисти и прочего. Ты не смотри, что она мелкая. Ей семь лет, и она очень умненькая. Поймёт.

Он, поглядывая то на меня, то в небо, заговорил. Через сто ступенек Руся перебила его уточняющим вопросом, а ещё через сто ступенек они подружились, наперебой обсуждая духов, нечисть и свои профессиональные секреты. Я, рассеянно прислушиваясь к разговору, упрямо ползла наверх, радуясь, что никому нет до меня дела и можно пыхтеть, ругаться шёпотом, сопеть...

— Ой, Эфа! — вспомнила Руся, когда позади осталось двести шестьдесят пять героически преодолённых ступенек. — Извини, я забыла...

Да-да, вся в маму...

— Я сейчас!..

Земля исчезла из-под ног так стремительно, что я едва не выронила трость. И после, болтаясь воздушным шариком, только смотрела на проплывающее внизу орудие пытки и думала об одном: спать. Спать, спать, спать. Об Анюте позаботятся, об Илюхе — тоже, Руся теперь вообще с него не слезет... Забиться в уголок, накрыться одеялом, и пусть весь мир подождёт.

Ужка ожидала нас наверху, у каменного парапета, отделявшего узкую улочку от обрыва.

— Руся, не как в прошлый раз, — строго напомнила она, напряжённо наблюдая за моими воздушными трепыханиями. — Не бросай тётю Эфу на землю. Опускай плавно и аккуратно.

«Тётя Эфа» на всякий случай опять выставила трость — дар знает, чем бы она помогла, но за долгие годы это стало защитной реакцией на всё, от реальной угрозы до безобидных Илюхиных подколов.

— Погоди, — у него не выдержали нервы при виде стандартных Русиных «приземлений» объекта. — Эф, да убери ты свою палку, покалечишься... Руся, опусти её пониже. Ещё. И ещё. Стой, — и обхватив меня, скомандовал: — отпускай.

«Приземление» всегда напоминало удар под дых. Я на секунду задохнулась, вцепившись в Илюхины плечи, а в себя пришла уже стоя на земле.

— Всё, руки мыть и за стол, — Ужка изловила своё летучее чадо, зажала под мышкой и, устремляясь к домику, начала воспитательный процесс: — Руслана, как тебе не стыдно...

— Эф, неужели и их... тоже?.. — Илья напряжённо посмотрел вслед ведьмам.

Я хмуро кивнула:

— Без вариантов. Час назад безымянный заявил, что шепчущим нет места в этом мире. Для Руси бы его тоже не нашли. Ты же видишь, какая она... необычная. И под наставничеством она с младенчества. Остановила бы безымянных беззащитность ребенка? Нет, — я взяла его под руку и потянула за собой: — Не отставай. Ужин ждёт. Хочешь — не хочешь, а обижать хозяев негоже.

— У нас же ещё от бабы Любы харчи... — вспомнил он.

— Отдай Ужке. Руся — она как ты, она всё сметёт.

Приятель оскорблённо фыркнул, но промолчал.

— Увидишь, сколько она ест, не удивляйся, — добавила я. — На поддержку наставничества уходит очень много сил.

А на крыльце каменного домика, утопающего в тени рябин и увитого плющом, со слегка прибалдевшим видом обреталась Аня. Заметив нас, она встала, пошатнулась и ухватилась за поручень.

— Ну, ты как? — заботливо уточнила я, подходя.

Ведьма-шепчущая лишь кивнула в ответ: дескать, норма.

— Эф, ты у меня остановишься или к себе пойдешь? — Ужка отпустила дочь и задала её полету направление «домой». — Оставайтесь, места всем хватит.

— Да, домой я завтра загляну, — согласилась я. Всё равно там холодно, голодно и пусто. Не дом, а склад. — Переодеться найдешь?..

Коридор, пестря семью зашторенными дверными проёмами, упирался в большую кухню-столовую-гостиную. Я привычно ушла в свою комнату, Аню отправили в гостевую, а Илью определили в кабинет мужа с напутствием покопаться в домашней одежде и поискать что-нибудь на смену. Приятель отнес на кухню пакет и мой рюкзак с харчами от бабы Любы, выложил всё на стол и отправился уединяться. Ужка шустро порылась в шкафах и ящиках, выдала всем по свёртку и улетела на кухню.

Мы с Аней, переодевшись, оказались в длинных, мешковатых и явно мужниных широких штанах и майках, ибо Ужкино налезало только на неё. Илюха выпендрился и остался, в чём был, а Руся в честь гостей нарядилась в голубое платье и подпрыгивала за столом в ожидании ужина. Оный начался быстро и первое время протекал в довольном молчании — все ели. А потом начались бытовые и прозаичные разговоры.

Аня, понаблюдав за Русей и оттаяв после общения, естественно, заинтересовалась, почему её наставница приходит редко и не остаётся насовсем.

— Потому что у тебя не та сфера силы, — взялась объяснять Ужка, не забывая всем подкладывать то салатов, то хлеба. — Шепчущие всегда появлялись из огня, как видящие — из воздуха, а ты — вода. Что-то в вашем роду засбоило, почему-то водяных стало больше. Твоя прародительница, усыпляя дар, наверняка задала время пробуждения — чаще всего им было тринадцатое поколение. Дар проснулся и оказался в воде.

— Слушай, а кто её муж-то? — шёпотом спросил Илья, наклонившись ко мне. — Я прогулялся по приюту — мужиков вообще нет. Зато детей — полный холм. Откуда?

— Да уж не из библейской легенды, — тоже шёпотом ответила я. — Отцы — чаще всего обычные люди. Умирать в одиночестве, не успев передать знания рода, — не по ведьмовским понятиям. Здесь принято иногда выходить на разведку — смотреть, что в мире делается. Ну и заодно, так сказать... семьи пополняются. Люди чаще всего не в курсе, что и зачем.

Я глотнула чаю и добавила:

— А Ужкин муж — наблюдатель. Он много лет в разведке — ищет по архивам семьи с даром, отслеживает, в ком проснется. Я подозреваю, что это он Анюту откопал и надоумил ко мне обратиться, пока её дар не заметили те, кто... с «медузами», пока рядом тёрлись исполнители попроще. Он Русю лет пять не видел. А Ужка всё ждет, что он однажды вернётся. И боится, что не успеет вернуться.

— Ужка, — приятель хмыкнул. — Почему?

— По фэншую, — я улыбнулась, — это очень маленькая и безобидная с виду змейка. Но змейка — это всё-таки змейка.

— Вы специально себе такие прозвище подбираете?

— Нет, наблюдатели начали. С Ехидны, если ты о ней слышал. А мы подхватили. Многим из нас удобнее прятаться за прозвищами, чем за именами. Если встретишь отступницу с именем, то знай: она потомственная, из семьи отступников. А все пришлые — кто из Круга сбежал, кто от наблюдателей, — все под прозвищами и обычно змеиными.

Спрашивать, откуда я, Илья не стал — давно знал, что не скажу.

Допив чай и вяло прислушавшись к разговору, я поняла: сейчас усну. А у меня ещё дела.

— Илюх, будь другом, не трогай меня завтра. Совсем. Я последние лет семь в постоянном шухере и не помню, когда спокойно спала. Если заскучаешь, попроси Русю показать наш заповедник — там живет нечисть, безобидная для людей, но подлежащая истреблению по старым наблюдательско-ведьмовским спискам, и будет тебе счастье. А я дико хочу выспаться.

Он понятливо кивнул.

Я пожелала всем доброй ночи и, прихватив рюкзак, ушла в свою комнату. Достала «пейджер» и устроилась за столом. Для начала написала бабе Любе — добрались, отбились и снова добрались, а потом — своему начальству. Вкратце описала наш с Аней эпичный побег и сообщила, что снова в строю. Одной ногой, но к подвигам готова. И попросила вернуть меня к старым делам, пока этим не занялся серьёзно ушлый Удавкин внук. О его деле я тоже написала, и будет забавно, если начальство заинтересуется и даст добро. И даже посоветует половить безымянного на живца — на меня то есть.

Однако, если постараться, можно наши с Илюхой дела легко состыковать — нам ведь необходимо одно и то же существо. Для разных исследований и отчетов, но тем не менее. Правда, я совершенно не умею работать в паре... Не говоря уж о том, что находиться рядом со мной опасно.

Очень.