Глава 25

Мой дед появился, когда блины были съедены, вместе с вареньем, сметаной, медом и икрой. Поочередно. Хотя Лют вот сметану с вареньем смешивал, утверждая, что так вкуснее.

Я не верила.

И ратовала за раздельное питание. В смысле, чтобы один блин со сметаной, а второй — с вареньем. И главное, были-то блины хороши, тончайшие, полупрозрачные и с кружевным краем. У меня такие в жизни не получатся.

Я так и сказала.

А Лют ответил, что мне и не надо. Что он есть. И напечет, если будет нужно. Я еще подумала, что это уже как-то чересчур, что ли… и не намек даже, а прямо-таки заявление. Или намек? Или вовсе шутка?

Но додумать не успела.

Дом насторожился.

Он, слушавший нас, расслабленный и мирный, вдруг рассерженно заскрипел. И я ощутила, как расправляются колючие ветви в живой ограде.

И отложила недоеденный блин.

— Приехал, — сказала я Люту.

А тот вытер пальцы салфеткой и фартук снял. Желтый. С ромашками и подсолнухами. Поднялся и подал мне руку.

— Ты вполне можешь не впускать его, — он посмотрел в глаза. — И вовсе не выходить.

— И что тогда будет?

— Он обратится к деду.

— А князь ко мне с просьбой, отказать в которой будет неудобно. И встретиться все равно придется, — я вздохнула. Может, стоило все-таки спрятаться? В той же роще. Я же хотела в нее отправиться.

С другой стороны, в роще всю оставшуюся жизнь скрываться? Так себе план.

— Что бы он там ни говорил, помни, что прав на тебя он не имеет. Он сам отказал тебе от дома и рода. И теперь не может требовать что-либо.

А сердце ёкнуло.

Какой он?

Красивый.

Если мой отец был в половину столь же хорош, маму можно было понять. Высокий. Широкоплечий. Волосы цвета гречишного меда. Белая кожа. И медного оттенка глаза.

А еще джинсы потертые.

И рубашка в клеточку с закатанными рукавами. Причем рубашка расстегнута, и видна ярко-красная футболка с какой-то надписью.

Серьезно?

Он ведь… владыка фэйри. Дубовый венец. Запретная роща и все такое… и красная футболка. С рубашкой. С кроссовками, в которых разноцветные шнурки. В левом — неоново-зеленый, а в правом — оранжевый.

— Доброго дня, — я оторвалась от созерцания кроссовок.

— Доброго, — сказал он, чуть склонив голову. А волосы в косу заплел. И коса эта, через плечо перекинутая, — до пояса.

Ну и дальше что?

Не ожидает же он, что я на шею кинусь с воплем:

— Дедушка!

Не ожидает.

Если вдруг и кинусь, то очень удивится. Мягко говоря. Прямо-таки зачесалось реакцию проверить.

— В дом позовешь?

Я прислушалась к себе.

— Гостем, — сказала я. — Проходи. Будешь гостем.

Надо, может, как-то повежливее… но не получалось. И радости я не испытывала, и обиды, скорее уж раздражение — такое утро хорошее, и времени у меня мало осталось, а приходится тратить на новоявленных родственников, которых я в гости не приглашала.

— Доброго утра, — сказал Владыка — надо бы именем поинтересоваться — Лесных людей. — Юному князю.

— Пока еще не князю, — Лют чуть посторонился, пропуская гостя.

— Время летит быстро. И чем медленнее живешь, тем быстрее оно летит.

Он вошел.

И огляделся.

— Чаю? — вежливо предложила я, надеясь, что дедушка откажется.

— Буду рад, — он согласился. — Дорога была долгой.

— В два часа, — не выдержал Лют.

— Я давно не покидал дома.

— Помнится, мы встречались зимой на Императорском балу, — Лют поставил чайник, а из шкафа достал чистые тарелки.

И кружки.

— Это не так интересно, — фэйри оглядывался и любопытство его было каким-то… детским? — Меня нарекли именем Брюок. Это значит — великий принц. В ночь, когда я появился на свет, на небе зажглась новая звезда. И это сочли знамением.

Кружку он выбрал керамическую, с кошачьей мордочкой. Поднял её, повернул и сказал:

— На матушку похожа.

А я не нашлась с ответом.

И не только я.

— От меня ждали свершений. Но какие свершения могут быть в забытом богами лесу? Битвы… мне случилось принимать участие в некоторых. Тогда еще кровь мира кипела и тем, кто умеет слышать песнь птиц смерти находилась работа.

Сколько ему лет?

Сотня?

Полторы?

Не верится. Не воспринимаю я его… не воспринимаю и точка.

— Я готов был к дальнейшим подвигам, но моя матушка позвала меня домой и напомнила о долге пред Великим древом и народом. Я покорился.

А я-то тут каким боком?

— Я принял венец и власть…

Он чуть запнулся.

— Власть отдали менее охотно? — догадался Лют.

— Матушка отчего-то решила, что с меня и венца хватит. Она была мудрой правительницей, но пожелала править не только народом, но и мной.

Ошибка.

Даже у меня от этих слов побежали мурашки.

— Мы… долго живем, дитя, — теперь в его глазах появилось что-то этакое, чуждое и пугающее до икоты. — Но медленно взрослеем. Один человек… он давно уже умер. Он сказал, что подобные нам вовсе остаются детьми до самой смерти. А дети… дети хороши в своей наивности и вере в собственную правоту. А еще требовательны, ревнивы и жестоки.

И кружку подал.

— Сахар у вас есть? — уточнил владыка фэйри.

И я подвинула к нему сахарницу.

— Кроме того детям часто становится скучно. И тогда они обращают свой взор на мир.

— Как мой отец?

— Как моя матушка, — он развернул кружку кошачьей мордой к себе. — Интернет — великое изобретение.

Вот все-таки порой сложно уследить за извивами их мыслей. Но соглашаюсь.

— Не видя собеседника, воспринимаешь слова его, а не то, кто он есть. И благодаря беседам, я многое понял. И многое желал бы исправить, но теперь уже осознаю, что не все во власти моей.

На всякий случай осторожно киваю.

Кто бы спорил.

— Теперь мне очевидно, что возраст не имеет отношения ни к зрелости, ни к мудрости. И что сам я был не зрел. Мой… консультант полагает, что мне будет полезно научиться признавать свои ошибки вслух.

— И как? — уточнил Лют. — Есть польза?

— Пока только желание свернуть ему шею, — глаза дедушки блеснули красным. — И потому повторюсь, интернет — великая вещь. Он сохраняет людям жизнь.

Чай в меня больше не лезет. Как-то его многовато внутри, что несколько мешает адекватно воспринимать чужие откровения.

— Когда мой сын сказал, что ему приглянулась дева рода человеческого, я ответил, что в том нет беды. Главное, чтобы и сама дева ответила ему взаимностью, ибо мы соблюдаем закон.

И это он явно не про любовь с браком.

Точнее, про любовь, но не про брак.

— Мой сын был юн, его кровь горела и искала выхода. В годы его я утолял это пламя кровью врагов, но…

— Времена были мирными и врагов поблизости не наблюдалось?

Владыка тяжко вздохнул.

— И пламя, — продолжил Лют, — обернулось великой любовью? Но вам избранница сына пришлась не по нраву…

— Именно. Я бы принял её, будь она просто девой рода людского… наверное, — Брюок поморщился. — Говорить правду тоже полезно. Хотя желание убить того, кто дает мне эти советы, лишь крепнет. Но я решил, что последую им. А я тверд в своих решениях.

Да, да… я себе тоже так говорю.

Иногда.

— Кровь этой девы хранила иную силу. Ту, что была противна нашей. И я видел, что эта любовь не даст плодов, как видела и моя жена, и моя матушка. И если матушка говорила, что надо обождать…

— Вы ждать не желали?

— Не сумел. Моя кровь тоже еще была горяча. И мы с сыном говорили. Мы сказали друг другу больше, чем стоило бы. И я повелел сыну уходить.

А тот взял и ушел.

Наверняка, со временем и Брюок бы остыл, и мой отец… и прабабушка, что гуляла сама по себе, сумела бы протянуть нити меж двумя гордецами, привести их к примирению.

Время.

Им нужно было время.

— Я был зол. Весьма. Он нарушил все законы. И многие из тех, кто жил под моей рукой, решили, что если дозволено ему, то и прочим тоже…

В мирном поселении фэйри начались разброд и шатание?

— Ведь не только мой сын был молод. Не только его кровь искала выхода… и не знаю, к чему бы все привело, но однажды я услышал, как кричат сороки, разнося по лесу тревожную весть. А затем и старый дуб заплакал от боли, лишившись ветви своей. И моя женщина упала, ибо сердце её разорвалось от горя…

Мы все молчали.

— Тот… человек… я не уверен, что он человек, но все же, говорит, что нельзя полагать себя ответственным за все, происходящее вовне.

Психолог.

Владыка фэйри ходит к психологу? Молчу. И думать-то о таком буду осторожно, исключительно наедине с собой. Потому как вон, сверлит взглядом, того и гляди просверлит насквозь.

— Но я знаю, что в случившемся есть моя вина и только моя. Я позволил своей ярости, своей гордыне застить взор и лишить меня сына. Я решил, что он обязан повиноваться воле моей. Что я и лишь я имею право решать за него.

А психолог, наверное, хороший, если так.

Контактами поинтересоваться, что ли?

— Ваш сын… мой отец был совершеннолетним. Как и моя мать.

— По закону. Но… они оба оставались по сути детьми. И вели себя, как дети, не думая ни о чем, кроме себя…

Да.

Наверное.

И как ни тяжко признавать, но моя матушка просто искала любви, а когда нашла её, то не сумела отказаться. Я ведь и сама не сумела бы. Это на словах просто. Надо просчитывать последствия. Быть умнее. Понимать, что будущее сложно, как и сама жизнь, и одних эмоций, тех самых бабочек в животе, для этой жизни мало… на словах все и всегда легко.

— Мой сын привык к тому, что окружает его. Он не знал нужды и беды, он был любим и оберегаем с рождения. И он полагал, что весь мир подобен нашему дому. Он и людей-то видел такими, какими сам их придумал.

Мама не лучше. Пусть и видела она совсем иное.

— Им было бы сложно, — я не хочу говорить, потому что получается, будто я осуждаю своих родителей. За что? За то, что они решили, будто сами способны справиться со своей жизнью? Я не меньше ошибок наворотила.

— Перед тобой я тоже виноват, — а глаза у него яркие-яркие, уже и не медь — бронза, та, из которой когда-то ковали мечи. — Когда я узнал, что сын мой погиб, я хотел убить и твою мать. И прочих людей.

— Но не убили же, — звучит несколько нервно.

А ведь с него сталось бы.

— Она не стала бы противиться. Но… неправильно убивать женщин, если они не воины.

Отличная оговорочка.

Хотя…

— Моя прапрабабка, — Брюок понимает все верно. — Часто облачалась в доспех из перьев ворона и коры железного дуба. В одной руке она держала боевой топор. В другой — копье, которым разила врагов. И те трепетали от страха, слыша боевой её клич.

Гм. Если так, то, наверное…

— И тот, кто одолел её в честном бою, стал героем. Но твоя мать была иной. Она из тех, кто хранит пламя домашнего очага, но не способна защитить его пред ветром жизни.

Все-таки выражаются они чересчур уж пафосно. Интересно, это в силу рождения или тренировки сказываются? Ораторское мастерство там, риторика…

— Это… не имеет значения, — выдавливаю из себя, хотя, наверное, вру.

Имеет.

— Для меня — имеет. Тот человек, который меня раздражает, говорит, что я излишне увлечен собой.

И он прав.

— Пускай. Но если так, то я признал себе, что поступил подло.

— И пришли просить прощения? — интересуюсь так, чувствуя острое желание выставить очередного родственника за порог. Вот что за свинство? Родни у меня, оказывается, немало, но кого ни возьми, один другого страньше.

— Нет. Пришел познакомиться. Мне любопытно.

Ну да, с прощением это я несколько поспешила…

— Вы… отказались от меня, — я сцепила руки. — И пускай. В конце концов, ваше право…

— Я предлагал твоей матери дом и кров.

— Она не захотела.

— Верно. И это было правильно. Она недолго бы прожила. Быть может, ей позволили бы родить дитя. А может, и нет. Сложно сказать. Но были те, кто винил её в произошедшем. Одних мое слово остановило бы. Другие отыскали бы способ его обойти. Поэтому да, твоей матери было безопаснее среди людей. Я же запретил детям леса пересекать границу. Во избежание.

— А потом?

— Потом… ты родилась человеком.

И это прозвучало, как обвинение.

— Ну извините…

— Я знал, что моя матушка тебя навещает. И не задавал ей вопросов… я знал, что она тратит травы и силу, пытаясь продлить жизнь той, что породила тебя.

И не вмешивался.

Много это?

Мало?

Для человека, наверное, ничтожно мало. А для нарциссичного уверенного в собственной непогрешимости нелюдя?

— Я думал над тем, чтобы забрать тебя после её смерти. Я даже приходил.

— Не помню, — сказала я. А не запомнить визит подобного… подобного создания было бы сложно.

— Я закрыл твою память.

— Зачем?

— А зачем тебе помнить наш разговор? Он и длился-то всего ничего… я забрал твою боль. И помог восстановить силы. Ты, имея мало, тратила много. Это плохо.

— Но почему…

Почему не забрал тогда? Если уж снизошел.

— Ты была человеком. Кровь спала. И та, и иная… слабая заемная сила делала тебя чуть отличной от прочих, но и только. И среди моего народа ты навсегда осталась бы чужой.

Пожалуй.

Я попыталась представить, как расту среди… кого? Фэйри? Совершенных. Прекрасных. Одаренных. И в то же время по-детски жестоких, полагающих меня слабой и никчемной. И наверное, я бы легко поверила.

— Я говорил с человеком. Я дал ему денег, чтобы он нашел тебе хороший дом для детей.

— Почему не семью? — поинтересовался Лют. — Не говори, что у тебя с финансами плохо…

— Неплохо.

— Тогда почему не семью? Ты бы мог поручить… да тому же управляющему от короны, чтобы он подобрал девочке приемных родителей. Да и раньше… ты бы мог помочь её матери. Не травами, а банально деньгами. Чтобы она уехала куда… куда-нибудь подальше от отца, матери. От людей, которые её боялись и презирали. Чтобы жила нормально. Глядишь, тогда и не ушла бы она так рано.

Надо же. А Лют злится.

Почему?

Я тоже понимаю, что тот, кто сидит напротив, вполне мог бы устроить маме и отъезд, и безбедную тихую жизнь где-нибудь на другом конце империи.

И помочь ей выучиться.

Работу подыскать.

Это ведь не так и много… для того, кто правит народом фэйри.

— Мог, — согласился Брюок, хотя и не сразу. — Она сама не хотела уезжать. Я предлагал. Но она отказалась. Она снова и снова приходила к священному древу и говорила с моим сыном. Она сказала, что однажды они встретятся, там, после жизни. Смешно. Она верила в бессмертную душу, но не верила, что у подобных нам её нет.

Смешно? Ничуть.

— Затем ведьма ушла и отдала тебе свою силу. А сила всегда связана с местом. Ей нужно время, чтобы прижиться. Вот и пришлось…

Но…

Прикусываю губу.

— Что изменилось теперь? — Лют задал вопрос.

— Я. Я изменился. Во снах я слышу шелест листвы. И Священное древо недовольно. Оно говорит мне то, что говоришь ты. И то, что я сам знаю. Оно говорит, что я повел себя недостойно. И что желая наказать деву за её упрямство, которое полагал глупым, я лишил себя чего-то важного. Правда, не могу понять, чего именно. Ты все-таки человек.

Сегодня мне это уже говорили.

Владыка фэйри поднялся.

— Я думал. Много.

Радость-то какая… и наверное, что-то такое видно по моему лицу.

— Я не отказываюсь от долга, дева рода человеческого…

Он сунул пальцы в волосы и, подцепив что-то в них, потянул. А на стол лег, развернувшись, лист. Темно-красный, дубовый.

— Вот, — сказал Владыка. — Когда будет нужда, сожгли. Или сломай. Или просто позови.

И поднялся.

А провожать его я не стала. Обойдется.