Глава 34

Спать я легла, по старой студенческой привычке сунув под голову кипу листов. Хотелось верить, что знание чудесным образом через подушку сама в голову перетечет.

Хранители…

Сбежал ведь. Чем больше я о том думала, тем сильнее преисполнялась уверенности, что так все и было. Сбежал. Той ли ночью, когда города не стало, раньше ли… хотя, может, между покушением на ведьму и катастрофой прошло не так много времени?

Главное, что…

Предал.

Чего ради? Из страха? Из идейных соображений? Несогласия? Не понимаю…

Я закрыла глаза.

Сон не шел. Мысли колобродили, мешая. Ну и где та самая серая равнина, которая так нужна? Я изо всех сил представляла её, а оно не получалось.

Вместо этого тело погрузилось в престранное состояние оцепенения.

Будто это я лежу, там, в могиле.

И давят на грудь непрожитые годы, отобранные жизни. Ошибки, ошибки… так много ошибок.

И я дышу, чувствуя, как уходят силы, по капле, по две… им давно бы иссякнуть, но нет, держусь на одном упрямстве и еще на том, что где-то там, близко и недосягаемо далеко бьется сердце.

Эхо.

Два эха сливаются в одно.

И сердца тоже стучат ровно. Мерно. Тяжело. Они и остановятся в один миг. Совсем как в сказке. Кто сказал, что сказки обязаны быть добрыми?

Дальше.

Я… хочу видеть.

Слышать.

Гудение земли, пронизанной корнями дуба. И то, как ручьями да реками бежит по могучему его стволу древесный сок, устремляясь к листьям. Шелест их, громкий, как голос.

Шепот?

Нет, дуб не шепчет. Он говорит громко, во весь голос. В голоса…

—…клянусь именем своим, бессмертной своей душой, что не убивал твоего сына, — этот голос мне незнаком, но я знаю, кому он принадлежит. — Я желал встретиться с ним. Говорить… о чем? О том, чтобы он, раз уж увел мою дочь из родительского дома, поступил с ней достойно. Я знаю, что они сочетались браком по вашему обычаю, но с точки зрения нашей веры они живут…

Эхо тает и я не успеваю дослушать.

Злит.

Несказанно.

И я снова тянусь туда, к листьям. У меня так много вопросов, и если разум мой…

…серая пустыня.

Бескрайняя.

Знакомая.

Только теперь нет ориентира в виде дуба, и это пугает несказанно, потому что в пустыне этой легко затеряться. Я оглядываюсь. Я пытаюсь справиться с ужасом, сжимаю кулаки и иду.

Раз.

Два.

Ноги вязнут то ли в пепле, то ли в сером песке.

Но я иду.

Я… знаю, куда. Я слышу шелест… он далекий, но я дойду, чего бы мне это ни стоило. Обидно будет умереть вот так… а я умру, если не выберусь. Меня же предупреждали, что это опасно, но не послушала.

Хотела попасть сюда?

Попала. Поздравляю.

Иду.

И в какой-то момент оказываюсь у дуба. Он появляется сразу и из ниоткуда, и я облегченно вздыхаю, касаясь обеими руками горячей коры. Надо же, я заледенела.

— Живым здесь не место, — с упреком говорит та, что является хозяйкой на здешних просторах.

— Я не специально. Я… искала ответы.

— Нашла?

— Нет… отчасти… кое-что. Вопросов только больше. Если… если мой дед не убивал моего отца, то кто тогда? Ты знаешь? Ты же видишь души… ты же…

Она чуть качает головой и говорит.

— Тебе пора. Не приходи сюда слишком часто. С каждым разом вернуться будет все сложнее. А вопросы задай тому, кто помнит.

Кому?

Хотя…

Я перевожу взгляд на дуб. Крона его из зеленых и красных листьев, ярких, будто кровью обмазанных. И я просыпаюсь.

Сон.

Мать его, очередной сон, который мало от яви отличается. И замерзла я дико, настолько, что зуб на зуб не попадает. Не приходить… ну да, на этот раз я сама виновата, так хотела попасть на равнину, что… попала. И едва не заблудилась.

И главное, толку-то?

Ну разве что знаю теперь, что дед отца не убивал.

— Яна? — тьма шелохнулась, и я чудом не завизжала. Наверное, даже не столько чудом, сколько тем, что холод слепил мои губы.

— Т-ты… м-меня… н-напугал, — разлепить получается, хотя и не сразу. И заикаться начала. Со страху ли, с холода, надеюсь лишь, что явление временное.

Ведьма-заика…

Это к оборотням-ослам и некромантам, которые разбираются в искусстве.

— Извини.

Лют пересаживается на кровать.

— Ты окно открытым оставила.

— Это я зря… — выдавила я из себя. — Вот так не закроешь окно, так мигом все в дом полезут, что комары, что князья…

— Я хотел тебя разбудить, — Лют не обиделся. — Но ты так сладко спала.

Смертным сном.

Почти.

— Х-холодно…

Он теплый. И сила его. И я тянусь, пытаюсь остановиться, но все равно тянусь. И Лют раскрывается навстречу. Эта теплая сила окутывает меня облаком, успокаивая.

— Легче?

— Д-да…

— Поздняков сможет приехать только послезавтра. Велел передать, чтобы ты глупостей не творила.

— Я не творю. Не специально во всяком случае.

Я уткнулась носом в плечо княжича.

— Заснула и… я хотела только посмотреть. Кое-что. Или поговорить. Они ведь помнят, как все было… те, кто ушли… и я записки читала. Точнее даже не сами записки…

Если говорить о деле, можно обойти стороной собственную дурость и безответственность. А главное… главное, не обязательно засыпать снова.

Страшно, если честно.

А вдруг я окажусь там? Не специально, нет. Но любопытство. Сознание и то подсознание, что подводило Гора, и со мной может шутку сыграть.

И потому говорю.

Сидим в темноте.

Обнимаемся, как подростки. Я согреваюсь и говорю, говорю… а Лют слушает. И мне хорошо. Я бы так всю ночь сидела. И утро тоже… спать потом будет хотеться, но и пускай.

Перетерплю.

— Знаешь, — как-то так выходит, что Лют гладит меня по волосам. — В этом есть смысл… гвозди… дело не только в гвоздях. Дело в силе, которая их изменила. И да, могли их перековать, расковать, переделать… и на силу это не повлияет.

— Разделить…

— Разделить. Если это и вправду… те гвозди… те, на которых оказалась кровь Спасителя…

А кровь, даже человеческая, это основа основ.

— Но он ушел. Тот монах. Из города. И унес… почему?

— Возможно, что не способен был оставить? Подобная сила меняет людей и так, что… люди вне источника силы не способны жить. Но дело не в страхе. В то время трусы не жили долго, а если и жили, то редко могли достичь чего-то… и орден, как я понял, был из числа воинствующих. То есть, принимали в него не всякого. Так что нет, он бы не испугался… не грядущей битвы. И не смерти.

Лют замолчал.

И продолжил:

— За себя бы точно не испугался… а вот…

Еще одна история любви? Юная княжна и суровый воитель, ушедший в монахи? Сюжет для романа, полного страстей. Только смеяться не выходит. Потому что… потому что, если так, то за эту любовь заплатили другие.

И как-то все оно неправильно.

А главное, по-прежнему не очень понятно, что мне делать-то?

— Он мог понадеяться, что вывезет княжну. Возможно, передаст её доверенным людям и вернется.

Чтобы совершить подвиг и помереть красиво.

Душевный вариант.

Но скептик во мне нашептывает, что на месте этого самого рыцаря-монаха я бы воспользовалась предлогом, чтобы свалить куда подальше и от князя с намечающейся заварушкой и становлением будущей великой державы, и от братьев-монахов с их интригами, и от прочих радостей бытия, изрядно на зубах навязших. А уж коли жить без артефакта нельзя, то логично прихватить его с собой.

Люди?

Город?

Ну… кому и когда было дело до совершенно абстрактных людей.

Люту, кажется, тоже в голову что-то этакое пришло. Нахмурился. Вздохнул. И сам себе сказал:

— Вряд ли… говорю же, подобные святыни меняют… тот, кто служит им, кто приносит клятву служения, он просто физически не способен совершить что-то, идущее вразрез с клятвой и принципами веры. Просто предав, он бы не выжил…

И замолчал.

А я… я как-то устала строить воздушные замки из теорий. И прошлое больше не казалось столь уж загадочным. И тайны не манили.

Повзрослела?

Или слишком много оказалось этих тайн на меня одну?

— Он выжил, — повторяю я, цепляясь за факт.

И имя было.

Там, в бумагах, которые собрал дед, выплетая тонкую нить рода. Димитрий… странно было бы, если бы предка звали иначе. И главное, ни фамилии, ничего больше.

Просто Димитрий.

Он выжил. Унес святыню. Увел княжну. И та родила ему семерых сыновей, из которых выжил лишь старший, нареченный в честь отца тоже, Димитрием…

И почему так?

Потому что святыня, которую он должен был беречь, оказалась разделена? Или все-таки имело место предательство? Пусть и не заслуживающее мгновенной смерти, но такое… такое, за которое жизнями платили дети.

— Знаешь, — голос Люта нарушил размышления. — А ты когда-нибудь встречала рассвет?

Что?

Какой рассвет?

— Ночи летом короткие, — повторил он. — И рассветы красивые. А тут место есть одно. Я, когда подростком был, сбегал из дому… ну, когда считал, что меня начинают притеснять и не понимать. И вообще угнетают всячески, давя во мне вольный дух и все такое.

Я фыркнула.

— И как?

— Там как-то… успокаивало, что ли? Потом… когда уехал, я и не возвращался.

— Почему?

— Не знаю. Сперва вообще домой не наведывался. Как-то оно… обижен был. Первый год. Считал, что меня несправедливо наказывают и все такое… потом… потом учился. И просто упрямство. Позже вроде бы повзрослел и дошло… и уже стыдно было. А как с дедом помирился, казалось, что как-то вырос уже. Куда мне бегать, рассветами любоваться. И просто не до того стало.

— А теперь?

— А теперь захотелось… посмотреть.

И тихо добавил:

— А еще поделиться. Там и вправду красиво. Пойдешь?

И я решилась:

— Пойду…

Точнее пришлось ехать.

За город.

А потом был луг и тропа, повернувшая не к лесу, а куда-то в сторону. У здешних троп свой характер, а потому запомнить дорогу я и не пыталась. К чему, если лес сам выведет, куда надо.

Ночью лес иной.

Наполненный особой жизнью, тенями и полупрозрачным лиловым сумраком, который легко сплетается в тени и рассыпается, чтобы сотворить другие. В нем есть место шороху листвы и тяжкому поскрипыванию древесных стволов.

Ночному протяжному крику.

Сиянию светляков, что поднимаются над землей, и гаснут предрассветными звездами, скрываясь в облаках травы. В ночном лесу и запахи резче, ярче.

Цветочные.

Травяные.

Земляные. И у меня не получается разобрать… точнее будто улавливаю тонкий аромат ночной ромашки, оборачиваюсь, чтобы найти её — редкая травка — а запах уже сменяется иным, сладковатым, донниковым… и третьим.

И снова мешаются они… а потом отступают, смываемые водой. Берег в этом месте чуть поднимается, и лес отползает, отступает, зная, что не выдержит обрыв тяжести вековых сосен. Пара березок вот застыла у подножия гребня в страхе. Обняли друг друга, переплелись ветвями.

Небо светлеет.

— Идем, — Лют тянет за собой. — Не бойся, на самом деле берег крепкий. Тут камень под ним. Я одно время надеялся найти пещеру с древними рисунками древних людей. А лучше, чтобы и рисунки, и кострище, и кости.

— Древних людей?

— А то… а я и забыл, надо же, — он останавливается.

Гребень земли выдавался чуть вперед, нависая над водой. Черная, она поблескивала атласною лентой, пробираясь сквозь заросли.

Лют бросил на землю куртку.

— Садись, — сказал он. — Уже недолго… небо вон, светлеет. Видишь?

И указал куда-то.

Я посмотрела, но ничего не увидела, хотя все равно кивнула. Не обижать же хорошего человека. Нечеловека. Не суть важно. Главное, что здесь и вправду хорошо.

Спокойно так…

— Что ты сделал? — спросила я, наверное, пропитавшись этим вот спокойствием.

— Когда?

— Когда тебя из дому…

Я осеклась. Выгнали? Выставили? Как правильно? И вовсе невежливо задавать такие вопросы. Та, я, прошлая, в жизни бы не рискнула. А теперь вот понимаю, что мне надо знать.

Зачем?

Не затем ли, что я уже однажды ошиблась, придумав себе идеальную любовь с идеальным же человеком? И не удосужившись посмотреть на то, каков этот человек на самом-то деле.

Гришка…

Он же не прятался. Разве что поначалу. А после-то… проще винить его, чем собственную мою слепоту. И наивность. И в целом…

Оба виноваты.

В этом правда. Но я не хочу повторять ошибку. Слишком дорого обходится.

Лют сел рядом. На траву. А она мокрая.

— Мокрая… — говорю.

— Ничего страшного. Ночи теплые… это уже после ведьминой и день уменьшаться станет, и ночь прибавлять. Да и похолодает чуть. Солнце появится оттуда…

Не было солнца.

Разве что небо посветлело самую малость.

— А сделал я… в общем, у меня хорошая семья. И отец, и мать… они тоже разошлись, пусть даже и не разводятся, но думаю, это вопрос времени. Они друзья, а это уже много. Братья… сестра даже. Я тебя познакомлю. Собирался тогда, на приеме, но…

Не получилось.

Я сбежала. А Лют не решился настаивать. Может, родственники его тоже не горели желанием. Да и, если подумать, то… рановато?

А не будет ли потом поздновато? Если все так, как мне кажется…

— В общем, баловали меня. С самого раннего детства… и они, и родители. И дед тоже. Я родился слабым… болел в городе. Меня и отправили сюда. Воздух там свежий.

— Молоко парное.

— Ненавижу парное молоко! — Люта даже передернуло. — Особенно с топленым маслом.

— Сочувствую.

Я к молоку была равнодушна.

— Вот… потом и в школу тут пошел… тут неплохие школы на самом деле. Дед заботиться… учителей приглашает. Из университета тоже приезжают лекции читать. Моя вовсе гимназией считалась лучшей. И ученики в ней собрались…

Он вздохнул.

— Чтобы было ясно, тогда порядка в Упыревке было чуть меньше… дед много времени проводил в поместье, тянуло его уже, но при том и делами семейными занимался. Отцу помогал. Братьям… за мной приглядывала нянюшка…

— Нянюшка?

— Хорошая женщина… она со мной с младенчества еще. И гувернер имелся, конечно, но тетя Наташа считала себя главной в доме. И ей не перечили. Меня она обожала…

— И баловала.

— Именно. Мне дозволялось все… тут еще надо сказать, что у меня обнаружился слабый дар менталиста… семейный… с ним тоже не все так однозначно. Чем лучше ты знаешь человека, чем лучше он знает тебя и к тебе расположен, тем легче воздействовать.

— А она тебя…

— Знала, возможно, лучше, чем кто бы то ни было. Так что внушить ей что-либо было проще простого.

— А… амулеты? Защита там?

Должны же были предположить, раз дар семейный, что этакое возможно?

— Амулет сперва потерялся, потом… до Горислава мне далеко, но кое-что я мог сделать. И амулет перестал работать должным образом. У нее… у гувернера… с остальными и того проще, — Лют наклонился немного вперед. — Когда дед снисходил до меня, то я изображал то, чего от меня ждали… на самом же деле… безнаказанность не проходит даром.

Он замолчал.

А я… я смотрела на небо, которое медленно меняло цвет.