Глава 37

Кладбищенские лютики пахли. Тоже странно. Здесь запахов почти и не было, а те, которые имелись, казались слабыми, почти размытыми.

Но лютики пахли сладко.

Одуряюще.

И это не к добру. Кроме того, чем дальше я шла, тем отчетливей и тяжелей становился запах. Еще немного, и он превратиться в вонь.

Иду.

И туман поднимается. Серо-серый, почти белый. Как лепестки этих лютиков. И травы не видать. И ничего-то, кроме разве что…

Женщины с округлым лицом, расписанным морщинами. Это лицо я видела на многих иконах. Темные глаза. В них — усталость и смирение. А черные одежды, что крылья ворона… кто это?

Кто-то важный.

На моем пути иные не встречаются. Она выходит из тумана и идет навстречу. Лицо её меняется. Сперва исчезают морщины, после уходит усталость от взгляда, а там и чернота одежд выцветает. И уже не черный, но красный, с бусинами, будто гроздьями рябиновыми расшитый наряд. Золото на шее.

Золото на волосах.

— Княжна… — говорю, озвучивая свою догадку. — Сбежавшая.

Вздох.

И руки прижатые к сердцу.

Сколько ей было, когда её замуж выдали? Выглядит совсем девочкой, ребенком почти.

— Пятнадцать.

Здесь, в этом мире, мысли тоже слышны.

— Мне было пятнадцать. Но я была послушной дочерью. И когда отец объявил, что нашел мне мужа, я обрадовалась. Разве не радостно женщине найти свою судьбу?

Я промолчала.

Что-то… как-то… не радостно, если посмотреть с точки зрения всего, что было.

— Я жила надеждами. И мой отец, мои братья тоже радовались, ибо союз этот обещал многое. Мой муж был богат и славен. И град, им воздвигнутый, крепко стоял…

Только любви у него не нашлось.

Да и разве о ней речь? Когда браки заключаются ради выгоды. Такие вот…

— Он не был со мной груб. Напротив. Мне поднесли богатые дары. Дали рабов и слуг, чтобы исполняли они все мои желания. Но я видела, что не нужна ему.

— А потом рассказали о ведьме?

— Да, — она коснулась пальцами золотого ожерелья. — Ведьма была старой…

С точки зрения пятнадцатилетней девчонки, несомненно.

— Но он так на нее смотрел… и так говорил, если о ней… я как-то спросила. Я… я подумала, что, возможно, он мог бы взять её в дом. Ключницей. Мой отец так делал. А он разозлился. Впервые. И ругал…

— А тот, другой, не ругал?

Смущение.

— Я… не думала о таком. Он рассказывал. Про… веру. И Господа. Про… мужа и жену, про то, что одному мужу одна жена суждена. И ей тоже. Про…

Много про что, я думаю.

Правильные, причем, вещи рассказывал. Пока самих не коснулось.

— Про долг… но у меня не получалось. Понести. Мой муж… заходил ко мне, но, верно, ведьма его прокляла, чтобы не было у него других детей. И не получалось… никак!

А ребенок был нужен. Правильный ребенок от правильных родителей, которого можно было бы сделать наследником. И воспитать тоже правильно.

— Я… мы… не знаю, как получилось…

Пальцы взлетают ко рту, точно желая его запереть.

— Это… наваждение… верно… и мы… я…

— Согрешили?

Кивок.

— Ты забеременела.

Еще один кивок.

А что, вариант, если так, неплохой. Тесты ДНК еще не придумали, а в остальном… может, останься князь жив, и усомнился бы. Или нет. Или тоже закрыл бы глаза, сделав вид, что так оно и надо.

— А потом он сказал, что… город в опасности. Что братья его по вере решили ведьму одолеть проклятую… и что она, верно, с тем не пожелает мириться. Что… желает та ведьма меня извести. И дитя мое тоже, потому-то мне так и плохо.

— А тебе было плохо?

— Очень… запахи эти… и все-то. Все, что съем, оно…

Токсикоз. Обыкновенный токсикоз.

Вот же…

— И ты поверила?

Молчание.

Поверила. И позволила увезти себя. Может, уже тогда надеясь, что это не на время, что навсегда. Мало ли девиц в пятнадцать лет мечтают убежать с любимым на край мира, чтобы на этом самом краю жить в любви и согласии до конца дней.

Только вот редко у кого получается.

— Мы… успели отъехать. Он должен был вернуться на рассвете. Но вдруг закричал. Так страшно. И упал… и я думала, что он… что все… а потом гроза случилась, каких свет не видывал. И я молилась. Сперва старым богам, но те не услышали. Потом… потом стала этому, новому… и тогда-то буря стихла.

Молчи, Яна.

Этой женщины больше нет. Душа бессмертна? Пожалуй, порой это проклятие, ибо обречена она бродить по серым пустошам до скончания времен. У мамы моей хотя бы отец есть. А у него — мать. И у них — их любовь. И подозреваю, что видят они вокруг не серую серость, а нечто совсем даже иное.

— Я… я узнавала. В тот день Господь разгневался на язычников и стер город с лица земли… и это ли не знак? — она коснулась шеи, вновь меняясь. Время, отступив, возвращалось, принося с собой морщины и седину. И сама княжна таяла. — Мы… нашли место… жили… он долго не приходил в разум. Был как маленький ребенок. Но я рядом… я рядом…

Спасала.

И спасла.

— Мы стали мужем и женой. Перед Богом… мой муж был мертв!

Жив.

— Мы даже вырастили то дитя, которое… бросило… вернулось… я обещала её монастырю, во искупление грехов матери, а она…

Это княжна про кого? Про дочь ведьмы, которая вернулась и продолжила род? Обещала… разве можно живого человека обещать.

— А твои дети?

— Сын… только сын живым остался… это все она, ведьма! Прокляла чрево мое! Это она…

Визг развеялся ветром.

А запах стал невыносим.

Он точно подгоняет, но я иду. По тропе. Собираю, правда, не лютиков цвет, который сам в руку просится, но чужие истории, нити судеб. Запутались, связались. Интересно, если получится разобрать-расплести, что будет?

…получит ли кто свободу?

Упокоение?

Души, они ведь не только там, в мире яви, плутают. Здесь ничем не лучше.

А этот воин заступил бы дорогу, если бы мог. И я понимаю, кого вижу. Он похож одновременно и на деда, но куда больше — на дядю. Пожалуй, так бы он выглядел, если бы был здоров.

— Доброго… не знаю, дня или ночи, — я кланяюсь.

И принимаю ответный поклон.

А с ним мне о чем говорить-то? О Византии? Коварных планах её подчинить земли руссов? О миссии секретной? Или о любви, которая все планы порушила. Если подумать, неудобная эта штука, любовь. Еще со времен Елены Троянской понятно, чем оно может для мира обернуться.

А вот…

— Моя вина, — на нем доспех. Я в доспехе ничего ровным счетом не понимаю, но этот красивый. Брутальный. И алый плащ, с плеча стекающий, тоже вполне себе гармонично смотрится. — Я виноват…

— В чем?

Чистосердечное признание — штука хорошая. Но хотелось бы подробностей.

— Я подвел всех…

— Когда уехали с возлюбленной?

— С кем? — а теперь он удивился. И посмурнел. Вздохнул. — Все… не так. Я был поставлен деву хранить. Брак этот во многом состоялся стараниями моего господина.

Басилевса?

— Дева происходила из славного рода. И при благоприятных обстоятельствах дети её могли наследовать земли не только за отцом, но и за дедом, и за дядьями.

Ага, особенно если эти дядья уйдут в мир иной, не оставивши иных наследников. Экая интрига… если не на века — на десятилетия. И чую, не император Византийский за нею стоял.

— Кому ты служил? — задаю вопрос, и получаю ответ:

— Господу. И тому, кто хранит престол Петра…

Ясно.

Не кесарю. А ведь… с точки зрения церкви если… земли русские велики, если не сказать, что необъятны. И князей на них множество, и не все-то спешат новую веру принять да поклониться… а вера — это тоже власть.

Власть порой, она куда хуже любви будет.

— Значит, ты был приставлен…

— Приглядывать. Оберегать. Не допустить, чтобы деве был причинен вред. Еще учит. Наставлять.

— Делать так, чтобы проникалась она новой верой?

— Истинной! — вспыхнул призрак. — Ибо…

— Истинной, — я перебила его. — Извини… время здесь бесконечно, но не я. Я устаю. Стало быть, ты за нею приглядывал и наставлял. А потом увез? Почему?

— Понесла она, — поморщившись, признался дух монаха. Или все же воина? Думаю, воин из него был куда как лучше, чем монах. А я помалкиваю, не уточнаяя, кто отец. — Её собирались отослать раньше. Был… было убежище. Верные люди. Но она понесла. И стала слаба.

Токсикоз? Ну да, забеременеть в пятнадцать лет.

— Почему просто не отложили все?

Молчит.

Не знает? Или…

— Испугались, что князь одумается? Он ведь был полон сомнений. Еще бы полез к ведьме выяснять, с чего бы она предавать его вздумала. Выяснил бы… одно или другое. А там, глядишь, еще бы и помирился. Ключницею она бы не пошла, конечно, но вот планы бы попортила. Еще и враги, те, которые воевать шли. Встань ведьма рядом с князем, чтобы нашествие отразить, то и ваша помощь не понадобилась бы.

Опустил голову.

— Подло, — говорю очевидное. — Разве самому-то не тошно было в таком вот участвовать? Ты же воин.

— Господь и покарал нас…

Ага.

Лично. Снизошел, так сказать, до вразумления. Правда, при чем здесь остальные, которые погибли, не понятно.

— Хорошо. Ты взялся отвезти княжну… на встречу с кем-то… с верными людьми, которые бы препроводили её в безопасное место, так? А потом должен был бы вернуться в город?

— Да.

— Но… опоздал?

— Мы не рискнули лодку брать. Озеро было неспокойно. Дождь шел. Целый день. Дороги размокли. Телега застряла. И девчонка эта… её постоянно тошнило.

Интриганы хреновы.

Злости на них не хватает. Сами бы попробовали… муж не любит, кругом интриги, а ты беременей и воплощай в жизнь чужие великие планы. От такой жизни любого затошнит.

— Мы застряли раз… другой. Сменили телегу… удалось найти. Но и та села. Я взял девчонку в седло. Я чувствовал, что близится злое, что… надо спешить.

И спешил.

Но не успел.

— Она взяла с собой крест… она взяла! — он крикнул так, что закачались, зазвенели слабо кладбищенские лютики, и сладкий смрад их стал почти невыносим. — Она… решила, что я жертвую собой ради нее… и выкрала… вытащила крест из раки.

Самоотверженная и влюбленная. Нет, это даже не смешно, чтобы вот так… интригу, рассчитанную на десятки лет…

— А что, за ракой этой вашей вовсе не приглядывали?

— Её берегли, как зеницу ока, ибо в ней было то, что даровало кесарю многие победы. То, что полнило души верой! Частица истинной силы, воплощение…

— Стоп, — прервала я. — Если охраняли, то как…

— Брат… имел слабость к вину и… иному зелью… все мы люди, грешны…

Только собственные грехи принимаем и понимаем. То ли дело чужие.

— Воспользовалась… подменила… был бы щит… укрыл бы град… явил бы чудо… под рукой Господа… все бы узрели, уверовали…

Сомневаюсь.

Скорее уж… столкнулись бы две силы, весьма разных по природе. Что-то в голове с материей и антиматерией связанное, крутится. И окажись эти силы равными…

Нет, думать не хочу.

Тут бы не то, что города, тут бы в принципе живого не осталось бы.

— А дальше? — спрашиваю, понимая, что мне пора идти.

— Я ощутил ярость ведьмы… проклятую силу её, что норовила вырваться из пут. Смерть братьев моих. И сила эта, далекая, была такова, что до меня дотянулась. Я пал. И пребывал в беспамятстве многие дни и ночи, а когда очнулся, то… был слаб. Немощен. И раздавлен.

Молчу.

Позволяю собраться с духом. И сама думаю… ну да, великие планы рухнули. Город стерло с лица земли. Реликвия частично утрачена, чего там, дома, не поймут. Княжна из особы ценной превращается в обузу, потому как без мужа и отца с братьями она никому-то особо не нужна.

И без города, на который в ином случае имела бы права.

Наверное, он был все-таки неплохим человеком, мой прадед, если не бросил беременную девчонку. И не убил, что, конечно, совсем уж подло, но вполне в духе времени.

— Я… я привязался к ней. Мы жили… как-то жили… растил сына. Признал своим…

— Признал? Разве он не был твоим?

Взгляд отводит. Стыдно?

— Князь… судя по всему… не мог иметь детей. И нам надо было… надо было…

Надо. Не надо.

Что уж теперь.

— Я растил его. Другие… появились и другие, но… Господь наказывал меня за отступничество. Я приносил клятвы и нарушил их… потому сыновья не выжили. Но я хранил. Крест, который был украден ею… я хранил. И возвел церковь… и люди шли к ней. Сами. И признавали Господа…

Понятно.

Я не спросила, любил ли он ту девочку. Я знаю ответ. А остальное… не так и важно.

Я отступаю.

И вздыхаю. И говорю…

— Иди с миром, воин господень Димитрий…

А он качает головой и отвечает:

— Рано еще.

Почему?

Но задать вопрос не успеваю, ибо звенят-переливаются на многие голоса лютики. Окутывают ноги мои сладкими туманами. И на тропе, которая одна осталась в мире, встает дверь.

Вот она какая…

Дерни за веревочку… вспомнилось вдруг.

— Погоди, — окликают меня.

— Не спеши, — догоняют с другой стороны.

А вот и князь с ведьмою. Странно, я думала, что здесь, в этом мире место только мертвецам… хотя, я ведь еще жива, там, в мире яви. И они живы, но будто и мертвы.

Стоят.

Смотрят друг на друга, отделенные тропой из кладбищенских лютиков. И в глазах обоих столько боли, что прикусываю губу.

— Прости… — князь поднимает руку первым и тянется. Тропа узка, как стопу поставить, но для него кажется неодолимой преградой. И рука повисает в воздухе. — Прости… я… виноват.

— Виноват.

Её голос эхом.

— Я обманул.

— Обманул.

— Предал.

— Предал, — соглашается ведьма. И по щеке её ползет слеза. — А я… я убила.

— Убила.

— Не тебя, других… я… земли поставлена была хранить.

— И хранила.

— А потом вот…

Она тоже руку поднимает, медленно, будто простое это движение требует немалых сил. И все же тянется. Навстречу. И пальцы касаются друг друга.

— Я так хотел построить мир, где все бы были счастливы, что сам стал несчастен. И тебя сделал несчастной. И дочь нашу… и эту девочку, которую отдали мне в жены. Она меня боялась.

— Глупая…

— Я слушал, что говорят. И верил, верил, что так будет лучше для всех. Что надо поступиться малым во благо великого.

Не он один. Но я просто стою, на дверь поглядывая.

Обыкновенная. Из темного дерева, то ли дуба, то ли чего попроще. Не разбираюсь. Ручка вот железная, узорчатая, в виде змеи, которая еще и отвернулась, оскалилась, явив миру тонкие длинные зубы. Металл покрылся патиной.

А ниже ручки — язычок замка. Нажми на такой…

И рука сама тянется.

Эти двое… они без моей помощи разобрались. Вон, уже обе руки вытянули, вцепились друг в друга, и глядят — не наглядятся.

Хорошо.

А мне пора. Я все же коснулась ручки, и на язычок надавила. Тяжелый. Дверь висит в тумане, но отворяется со скрипом, будто петли давно не смазывали.

— Стой, — окликает князь.

— Стой, — вторит ему ведьма. Голоса их — эхо.

И я оборачиваюсь.

— Эту дверь открыть надо было?

Все одно других не вижу.

— Да, — они говорят это вместе.

— И что там?

— Души, — ведьма разрывает прикосновение рук. — Запертые души.