Глава 40

-…Ласточкина, держись…

Не хочу.

Мне хорошо.

—…если ты умрешь, я… я не знаю, что с тобой сделаю!

Все равно не хочу. Не в смысле жить, просто не хочу. Ничего…

— Поздняков, сделай что-нибудь!

— Яду могу дать. Хорошего.

— Зачем?

Вот и мне интересно.

— Чтобы не мучилась, и вы от меня отстали. У меня между прочим, беда…

— Личина слетела, да, горе невероятнейшее… — это князь ворчит. Значит, он жив? Я ведь пошла и не оглянулась, а должна была бы. Или нет?

— Да что ты понимаешь, старый пень. Это же артефакт Ильина. Уникальный… знал бы ты, во что он мне обошелся! А теперь все!

Личина?

Хотя… я ведь видела его, настоящего, там, где личины не действуют. И выходит, что на самом деле Поздняков вовсе не брюзгливый толстяк… точнее брюзгливый, но не толстяк? Мне даже на долю мгновенья стало любопытно. Настолько, что я почти решилась приоткрыть глаз. Один. Но не сумела.

— И вообще… у меня репутация!

— У вас постельный режим! — а вот голос Цисковской заставил меня оставить попытки вернуться в мир живых. Этот голос до самой печени пробирает. — У всех, между прочим! И если вы думаете, что ваше положение…

— Душа моя, не ругайся… у меня от переживаний сердце сбоить начинает…

— Сердце у вас, ваше сиятельство, в отличнейшем состоянии. А колет пижама жесткая. Или совесть, наконец, проснулась… я трое суток не спала, пытаясь вас удержать, а тут… и отойдите от этой девочки! Вы её своей заботой умучаете!

Кто бы говорил.

— Состояние стабильное… — над моей головой скользнула рука. Я даже ощутила легкий поток силы, прошедший сквозь тело. — Сильное истощение, но и только. Ей просто нужно время и постоянный поддерживающий поток…

Я все же ушла.

Куда?

Куда-то, где хорошо и спокойно. Правда, ненадолго.

—…да ты с ума сошла, девочка! — это возмущение Позднякова нарушило мой покой. — Ты понимаешь, что мне вообще к людям сейчас приближаться не рекомендуется? Для блага этих самых людей! Что амулет, это не только и не столько личина…

— Мне кажется, вы несколько преувеличиваете, — с уверенностью произнесла Ульяна.

— Что именно?

— Все!

— Юная леди…

— И ваши грозные взгляды на меня тоже не действуют! У меня иммунитет. От бабушки еще. Поверьте, вам до нее далеко…

Тяжкий вздох.

И я понимаю. Старому мудрому некроманту тяжело с юными и восторженными девицами. Был бы драконом, сожрал бы. А так приходится слушать.

— Поймите, — он снова тяжко вздохнул. — Ваша идея сама по себе безумна… ну не жаль меня, пожалейте хотя бы эту вашу пациентку.

— Я её и жалею.

— Не похоже…

— Вы находитесь во власти стереотипов, как и все до того! А я изучала тему!

Позднякова даже жаль немного.

— Были случаи! Некротическая энергия при прохождении через тело вызывает краткосрочный всплеск внутренней энергии, поскольку организм мобилизует ресурсы для защиты.

— Вот!

— И вместе с тем этот локальный всплеск приводит к гибели клеток с признаками нарушения.

— Девушка, послушайте…

— Это вы послушайте! — вот сразу видно, кто у нас бабушка. Те же самые ноты, тот же тон, не терпящий возражений. — Эта девушка умрет! В любом случае умрет!

И главное, правдоподобно-то как.

— Она уже практически мертва… смерть будет довольно мучительна, поскольку нашу энергию её опухоль втягивает куда охотнее, чем тело. И растет! Еще больше. Да что там, организму этой энергии вовсе не остается… но если мы…

Поздняков не перебивал.

Слушал.

И я тоже.

Задумка-то любопытная, если так. Безумная, конечно, но после того, что я видела, к безумию стала относиться немного иначе.

Если взять одну силу.

И спрятать внутри другой. Укрыть. А потом дать этой опухоли… как дракона отравленной овцой. Помню, кажется, с Вавельским цмоком так поступили, баран со смолой внутри или что там было.

— В теории, конечно, красиво…

— Она согласна.

— Не сомневаюсь.

— Её отец тоже.

Вздох.

— И мы с бабушкой!

Осталось уговорить некроманта. И кажется, вариантов у него нет. Но почему-то от этого тянет улыбаться.

— Хорошо… если вдруг…

Дальше не слышу.

Сплю.

Снова. Сон крепкий и сладкий. В нем мне спокойно.

—…да, я поступил неправильно, признаю, — в этом голосе мне слышится шелест змеиной чешуи. — Но и ты пойми. Ты знаешь, какие у нас сложности с детьми… мой род, считай, оборвался. Я не мог рисковать. Умом понимал, но…

— Змеевы камни? Сам?

— Чем могу.

— Думаешь, поможет?

— В них сила праотца, а он её от самой земли черпает. Ты ж сам говорил, что девчонка силы тянет так, что вас не хватает. Вон, внучок твой того и гляди к богам отправится.

Лют?

Как…

— Так что пусть лучше от них берет.

— Ты ж хранил их сколько…

— Вот и дохранился. Видишь, пригодились…

Змеевы камни? У меня они тоже есть. Там, дома… лежат. Надо бы сказать, чтобы принесли.

— Ты… тоже там был ведь, — продолжает отец Дивьяна. — Не говори, что это видения, галлюцинации и психомоторное перевозбуждение вследствие чего-то там…

Экий диагноз интересный. Главное, что позволяет как-то объяснить случившееся с точки зрения современной науки с медициной.

— А раз так, то должен понимать… спросится. За неотданные долги. И лучше пусть с меня, чем с моего сына или его детей… и предки опять же. Боги. Боги видят. Знают. И не надо, чтоб видели неблагодарного. Или труса. Так что… змеевы камни, они, конечно, ценны, да не ценнее жизни. Пусть берет.

Я их чувствую даже.

На груди.

Горячие такие, словно искорки. Но тепло их мешает уйти туда, где хорошо и спокойно. Вот зачем он так со мной? От внезапной обиды хочется плакать и желание столь сильное, что я почти ускользаю.

Туда.

Я не хочу возвращаться, а все одно…

Серое-серое. Какое серое. Только сейчас не выглядит оно мрачным, скорее наоборот уж. Нарядная серость? Отчего бы и нет.

Ощущение, что того и гляди солнце высунется.

Но это уже будет право слово, чересчур.

Тропа.

И я иду… к дубу. Ветви у него могучие, покачиваются под тяжестью небес. Корни. Родник. Все знакомо. Я огляделась и присела.

Интересно, это значит, что я уже умерла? Или все еще так сказать, в процессе?

— Пришла? — на сей раз она как-то ниже. И обыкновенней, что ли? Живее? Не знаю, как это описать. Человечней? Нисколько. Человеческого в её лице по-прежнему мало. И глаза разноцветные. Один еще больше побелел, второй — потемнел почти до черноты.

— Пришла, — говорю. — Извини, что припозднилась. Не отпускают.

— Вижу.

И я вижу. Нити от меня тянутся и уходят в сизую зыбь, которая тут вместо воздуха.

— И что теперь? Обрывать?

— Чтоб так просто было…

— У нас ведь получилось? Дверь открыть… отпустить… что с ними стало? С князем, с ведьмой…

— То, что должно. Обрели покой.

Грустно.

И… да, наверное, так правильнее. Но все одно грустно.

— Им давно было время уйти, — мягко говорит богиня, присаживаясь на корень дуба. И тот поднимается, чтобы ей удобнее было.

— Как и моим родителям, да? Я ведь видела их. И не только… все, кто… случилось.

— Нити запутались, а теперь распутались.

— А раньше? Почему раньше не получалось. Если нужно было просто… дверь открыть и отпустить…

— Просто? — она рассмеялась громко так, и на смех её из серой земли поднялись цветы. Вовсе даже не кладбищенские лютики. Иные. Кажется, клевер. И вот вязель разноцветный, который здесь совсем даже не разноцветный. Яснотка, на крапиву так похожая. Незабудки друг к другу жмутся. — Разве просто, ведьма Любомира?

Я задумалась.

Отворить дверь… и дальше? У меня в руках был крест. Тот, оставленный когда-то в корнях дуба. И еще дар от богини, такой своевременный, такой полезный.

За мной стояли те, кто…

И на зов тоже явились.

— Дверь можно было открыть. И выпустить их, запертых, но…

— Они бы не выжили? Те, кто открывает эту дверь?

— Да.

— И с крестом тоже?

— Он принадлежит не этому месту, не этой земле, — серьезно ответила богиня. — Это как если бы твой родич взял… не знаю, Сварожью слезу.

И снова смерть.

И там. И тут. А я вот жива. Стечение обстоятельств?

— Мир, — говорю. — Да? Он все… он ведь не разумен.

— Мир создал тот, кто стоит выше меня. И не мне судить, разумен ли мир или нет. Я знаю лишь, что в нем, как и в любом из вас, есть частица Творца.

Душа.

У мира тоже есть душа. И мне хочется улыбаться. И… почему бы и нет? Почему бы не подумать, что мир создал меня такую вот, нынешнюю, чтобы убрать давнюю занозу, чтобы… вскрыть гнойники и вычистить раны. Измениться. Восстановиться.

И для того связал во мне столько всего.

Разная кровь.

Разный путь.

— Хорошо, что получилось, — сказала я, вздохнув. — А дальше-то что? Мне с тобой идти? Или возвращаться.

— Не знаю, — богиня смотрела серьезно. — Я могу забрать твою душу. Но её держат так крепко, что с нею заберу и иные. Но и просто отпустить я тебя не могу. Ты одной ногой в моих владениях…

— Тогда как?

— Я могу, сестра… — я сразу узнала его. Как не узнать, пусть даже не в Змеином обличье он, но все одно… волос темен, кожа смугла, и наряд старинный, богатый. Золото блестит на руках, золото — на шитье. Да и сам он весь — золото. — Мои дети крепко ей задолжали…

— Он отплатился, — говорю. — Камни отдал. Змеиные. Я верну, если вдруг… очнусь.

Полоз смеется.

И смех у него такой вот, и сам он такой… меня просто накрывает вдруг с головой да так, что дыхание перехватывает.

— Хороша, дева… пойдешь со мной? — вкрадчиво интересуется Полоз. — Давно уж опустели чертоги, а тяжко одному. Я подарю тебе палаты каменные. Хочешь, яхонтовые, хочешь — лалами украшенные или каменьями зелеными? Любые… в золото одену… и наверх выпускать стану. Иногда.

И понимаю, отчего шли за ним, про себя позабывши.

Понимаю. И качаю головой.

— Извини, — говорю. — Ты всем хорош… и любая была бы рада… но… мое сердце несвободно. А так оно не честно.

И Полоз снова смеется.

— Добре, — говорит он. — Раз так, то вот…

Он выдирает волосок и кидает мне на руку, а волосок сворачивается знакомою змейкой.

— И жизни я ей даю, — говорит. — В твою чашу, сестра. После сочтемся.

— И от меня возьми…

Ведьма тоже выходит, кланяется низко. Та самая, что поила меня заговоренной водой.

— Чтоб род наш не оборвался… ослабел он, оскудел. Но теперь, может, и вернется все, как должно.

— И мы, — эти двое выступают, держась за руки. Упырица и… оборотень? Пожалуй… а я ведь знаю, кто это! И главное, что-то сразу приходит понимание, что не все было так просто в давней той истории.

Украли невесту на пути к жениху?

На эту невесту глядя, не скажешь, что она несчастна. Напротив… скорее уж не очень-то ей к жениху, отцом избранному, и хотелось. А этот вот, рыжий и наглый, с кошачьими глазами, на Зара разительно похожий, куда как милее сердцу стал.

И она понимает, что я понимаю.

Улыбается лукаво…

А вот и князь. Тот, первый, что получил эти земли. Он кланяется…

Жизнь? Они все мертвы, как они могут…

— И от моего возьми, — а в сарафане эта женщина совсем даже не грозна, скорее уж в ней чуется сила, но та, поющая, живая сила весенней земли.

Мать Святы?

Скорее уж та, пра-пра-пра…

— За правнучку спасибо… и Марку скажи, что нет на нем вины. И чтоб дурить не думал, ему еще внуков растить надобно.

— Скажу, — говорю онемевшими зубами.

— И от меня… — эта дева даже не мрамор белый, нет, мрамор — камень теплый. Её же белизна иного толка — северная, ледяная. И смотреть-то на нее зябко.

Но я знаю, кто…

А она-то почему? Я-то…

— Правнучка моя, конечно, не особо умна, но шанс у нее будет… — ногти её отливают морозной синевой. Но в прикосновении теплые. — Скажи, что надобно сердце слушать, а не то, что эти вот навыдумывали… сердце узоры выкладывает.

И руку к груди приложила.

— Когда сердце слепо, то и остается, что чужие повторять… но у нее выйдет. Я мыслю. Если дурить не станет. А станет — скажи, что самолично явлюсь за косы оттаскаю.

Только и могу, что кивнуть.

— И мой дар прими, хозяйка врат, — эта женщина мне совсем незнакома. Но… яркий рыжий волос. И черты лица заостренные, тоже лисьи.

И вижу, что родом она издалека…

Кланяюсь. И отворачиваюсь, ибо я видела, как не стало Мёдб…

— Это была славная смерть, — говорит она мне. — Время моей внучки пришло. Но уйти без причины непросто…

— А душа… и мои родители, их души… и получается, что у вас тоже есть…

Это напрочь противоречит тому, что говорят.

В легендах.

— Конечно, — отвечает та, что сидит на корне. — Они ведь тоже дети Творца.

— Но люди…

Замолкаю. И понимаю. Да… мне ведь говорили. Люди. Боги. Сила и дар. И если так, то… просто вот… просто стереотипы, так?

И корни их уходят в далекое прошлое.

В мир, где люди боялись нелюдей. И воевали. И искали защиты. И желали быть в чем-то лучше… избранней. Впрочем, это желание не только людям свойственно.

— Те души, из города, и остальные, они ведь… не погибли? Верно? Если душа — это искра Творца, то… то она бессмертна, так? И даже ты не способна…

— Ограничить. Запереть. Пленить. Не уничтожить. А те… им больше не место в мире этом. Они ушли к отцу. И вернутся ли? Сюда? Куда-то еще? Не знаю… главное, что дверь открыта. И всё снова…

Так, как должно бы быть.

Я выдыхаю.

И встаю.

А еще… еще я, кажется, понимаю.

— Вас ведь не двое, — нельзя говорить такое богам, но и молчать я не в силах. — Есть только ты. А люди… люди видят. Жизнь и смерть. Смерть и жизнь…

Она снова смеется.

И говорит:

— Иди уже… любопытная… пока нити еще держат.

А они держат.

Они стали еще прочнее, эти нити. И главное, что теперь я, пожалуй, впервые за все время, вижу дорогу назад. И иду. Сперва неспешно, но после меня вдруг переполняет легкость.

И я спешу.

Бегу.

Взлетаю. А затем все-таки призрачные крылья не выдерживают, и я падаю… падаю. Но падать совсем не страшно.