Глава 16
Василиса
Ты прости… прости… прости.
Слова извинений тонут в море облегчения, которое волнами омывает моё сознание. Схватив дрожащими пальцами родное, пусть сейчас и грязное, набивное тельце куколки, я всхлипываю, совершенно не стесняясь гостя. Уткнувшись носом в мягкий животик, даю оберегу впитать свои слезы, как делала она много-много раз, будь они вызваны детскими обидами, подростковыми разочарованиями или угрозами и нападками мачехи. С самого детства куколка рядом со мною. Мой верный друг и хранитель девичьих секретов.
– Зачем? – судорожно всхлипывая, спрашиваю я.
– Так это… – он ведет плечом, косясь на безлицую вновь куклу, – нравишься ты мне, Василиса. Прикипел душой, аж тошно. Ну, думаю, в минуты когда не рядом, возьму что-то на память чтоб смотреть и тебя вспоминать, похожа ж. Ты ж чай не маленькая, подумал, зачем тебе кукла-то…
– Чем?
– Что - чем? Похожа? Ну вот такая же, – передернув плечами, словно замерз, Ян повертел ладонью в воздухе, обрисовая женскую фигурку, – с косами густыми, глазами пронзительными, губами…
– Губами? – хмурюсь, вновь смотря на куклу. И правда! Только что безлицый оберег, вновь взирал на мир хмуро, поджав ярко окрашенные губы в тонкую линию.
– Врёт, и не краснеет! – хриплым голосом, прокашливаясь от длительного молчания, заговорила она под мой испуганный визг.
Отбросив куколку в сторону, вцепилась в дверной косяк.
– М-мама! – пискнула испуганно. Яким с Васькой обещали, что обережная куколка заговорить должна, но вот что б так, ночью да голосом замогильным!
– Украл, чтоб правду не рассказала, про душу его черную да дела мерзкие, – куколка, покачиваясь на пухлых ножках, словно пробующий сделать первые шаги младенец, неуверенно заковыляла в нашу сторону. Обличительно ткнув в Яна грязной ручонкой, ну точно судья в старой программе которую любила смотреть мачеха, зачитала чуть ли не приговор, со всеми его прегрешениями, – тетку твою, Иринку – загубил, голову запудрил да со свету сжил, сам неприкаянной тварью мается, врет, иворачивается, бедокурит. Нет ему прощения и никогда не будет. И меня украл, чтоб правду тебе не сказала, рта не раскрывала. А я вот, первым делом, как родовой магией напиталась – глаза тебе и открою. Нет ему места в нашем доме, рядом с душой твоей светлой. Погубит и тебя, Васенька, как Иринку-то. Метлой гнать из двора его надо!
– Это правда?
Ладонь Яна, широкая, сильная и крепкая с прожилками синих вен сложилась в кулак, стиснув зубы, не отводя взгляд он медленно кивнул:
– Правда.
– Так вот о ком она говорила. – пробормотала сконфуженно, – что простила.
– Кто? – разом спросил он и кукла.
– Иринка ваша. У Дуба сказала, что прощает.
– А еще что? Наставление какое? Напутствие?
Напутствие… Бросаю взгляд на Яна. Может ли быть такое, что тётка о нём говорила?
– Ты знал? – обведя взглядом успевших подойти, но в этот раз молчаливо наблюдавших за нами Якима и Ваську. – Вы знали всё?
– Смотря что имеешь в виду под всё, – тихо ответил он, переглядываясь молчаливо со зверями и куклой.
– А есть что-то еще, кроме того, что ты каким-то образом выглядишь чуть старше меня, крутил шашни с моей теткой, довел ее до смерти и… – я судорожно выдохнула, с силой сжимая все так же стискивающие запястья браслеты, – кто ты? Оборотень? Вампир?
При упоминании последнего все презрительно сплюнули, а Яким три раза постучал по полу.
– Бог с тобой, – поморщился Ян, – честное слово, пытаюсь сказать, но не могу.
– Как так?! Значит, есть еще что-то?!
Ян, словно борясь с невидимой силой, преодолевая сопротивление слабо кивнул.
– Ну-у блеск! – всплеснула руками. – Ты желаешь мне зла? Ты маньяк? Убийца? членовредитель какой?
– Вредитель как есть, – фыркнула куколка.
– Нет! Клянусь, не желаю тебе зла, – он поднял примирительно руки. – Ничего такого, что ты перечислила.
Я молча перевела взгляд на черный, притаившийся лес за невысоким забором Яги. Что странно, только сейчас поняла, что Избу забор огораживает только со стороны яви, а с огорода, тропинка ведет в навье беспрепятственно. Ветер тихо, еще по летнему, без холодного завывания плутал высокого в кронах сосен, мерно и сонно покачивая их верхушки, что поднимали свои острые головы к усыпанному звездами чернильному небу. Тонкие полосы серых облаков, все пытались укутать в свою перину круглую луну, но она, выбираясь из их объятий заново освещала двор и смотрящее с надежной в глазах лицо Яна. И что же мне с тобой делать? Ни на один вопрос ведь не получила ответа.
– Скажи уж что-то, Василиса.
Воздух между нами наэлектризовался, наполняя пространство ожиданием. Я и сама понимала, что мой ответ может изменить каким-то образом судьбу нас всех: Яна, мою собственную, странных зверей и даже обережной куколки. Я знала и… спасовала.
– Прости, – качнула головой, – не могу. Сделав пару шагов назад, схватилась за ручку двери. Спасибо, что вернул куклу. И… иди домой, Ян.
Ян
“Иди домой”.
Так она сказала? А куда идти-то? Нет у меня дома.
Вздохнув, смотрю на закрывшуюся дверь. И отчего-то вспоминаю, как давно, ещё в детстве вздумал за мать вступиться, когда отец её колотить хотел. Подбежал ему под руку, да так к стене отлетел, думал, все кости переломаю. А она что? Наорала, чтоб не лез, куда не просят. Мол, и так денег нету, а теперь лечить ещё меня, дурака. Вот и теперь тоже, по совести хотел, по-человечески. С тем же результатом. Самому только хуже, а взамен ни спасибо, ни слова ласкового. Наверное, тогда и перестал верить в глупости про “добро всегда побеждает”. И в сказки тоже. Если они и есть на свете, то моя точно не со счастливым концом. Зачем вообще стараться делать по совести, если исход один? Мудаком-то всяко легче жить. Здесь соврал, там обворовал. Чего ради тянуться к свету, раз там только для избранных места? Правильно бабка говорила: выше головы не прыгнешь, кем уродился, тем и помрёшь. Как был с рождения оборванцем, Кольки колдыря сыном, так и остался вот.
Что вообще на меня нашло?
Знал, же, что нельзя куклу отдавать ей. Понимал, что тварь эта тряпичная всё испортит. Гадина такая. И… всё равно вернул. А теперь вот. И вроде как положено жалеть. Глупо было вот так подставиться, упустить свой шанс и потерять тёплое, насиженное место. Нужно было соврать, как привык. Поплакала бы, да забыла. Подумаешь кукла – невелика потеря. Головой всё это я понимал хорошо, но, стоило вспомнить, как Васька прижимала к себе эту чумазую злыдню, как плакала над нею, будто родную душу вернули, и… странным, чудным образом не жалел ни о чём.
Горько, да. Мне думалось, грешным делом, что Василиса особенная. За то время, что провёл у неё под боком позволил себе обмануться, думал этого света и на мою долю хватит. До того она была доброй, что при ней как-то сам тянулся вверх. Хотелось стать лучше, да хоть бы только и в её глазах.
Перехотелось.
Сплюнул под ноги прям на начищенное крылечко, резко развернулся и зашагал прочь от Яговой избы.
Ноги сами собой вынесли к деревне. А куда мне ещё? Кроме старой замшелой развалюхи, что было у меня в жизни-то? Пустота? Багаж чёрного, горького прошлого? Да проклятие это непонятное. Леший бы его побрал. Вот сейчас бы обернуться зверем тем! Ему и места много не надо, и неприметный. Знай юркнул в траву, загрыз птенца какого и уж сыт. Так ведь, как назло, не чувствую этого свербения проклятущего, что предвещало каждый раз скорый оборот. Может, оно мне и не надо человеком вовсе? Мало я среди людей нажился? Хоть бы с кем сладко жилось – всё как полынь сырую жрёшь. Давишься, аж горло сводит, а глотаешь через силу. Так и я. Вечно к людям на глаза лез как дурак. И каждый раз убеждался, что зря. А лаской… вот жил себе двадцать почти лет в звериной шкуре – себя не помнил, горя не знал. У зверя что? Вся забота - пожрать да поспать. Никто ему на свете не нужен, ни угол родной, ни чтоб ждали в этом углу. Ни слова доброго ему не надо, ни тепла человеческого. Бродит, куда ноги несут, охотой перебивается. Чем не жизнь?
Ну где ж тот проклятый оборот, когда нужен? Уже вон, полдороги прошёл от избы, а всё ногами пыль в тропинку вбиваю. Первые, ближние сюда дома уж можно глазами различить. Ночь совсем, деревня спит. Только чёрные глазницы домов насмешливо смотрят, будто напоминая обо всём, чего у меня нету и никогда не будет.
— Емеля, ты, что ли? — со стороны речки, что отделяла село от леса, различаю крупную фигуру небритого, патлатого мужика. Всматриваюсь в рожу нетрезвую, глаза стеклянные и никак не пойму, откуда знает меня по имени. – Чур меня! Пора, видать, пить бросать, твою мать. Уж упыри встречают по дороге.
Пошатываясь, бугай небрежно тюкает тремя пальцами, то в одно плечо, то в другое, осеняя себя спасительным крестным знамением.
— Ну я, — так и не угадав, с кем говорю, безразлично пожимаю плечами.
— По мою душу что ли? — мужик отшатнулся, потом прищурился, подавшись вперёд и насмешливо погрозил пальцем.
— Э не! Вот тебе фига! – скрутив пальцы, тычет в мою сторону и скалится. — А я что? Я только насоветовал. Говорю, мне твой приплод задарма не упал. Ты, пока пузо на лоб не полезло, вон к Кольке сыну иди. Этот бесхозный, как пёс бродячий, любой ласке рад будет. И чужого с закрытыми глазами примет, лишь бы не бобылём с тоски выть. Ты же ж с малых лет, как неприкаянный, с больными глазами в рожи людям заглядывал, всё искал чего-то. Ну она и пошла, не будь дура. А я что? Я вообще не при делах. Да ты сам, дурень, и виноват. Может, и правда твой пострелёнок-то был? Ещё скажи, что белёхонький и сам в тот колодец ни разу не нырнул! Эээ! — довольный, он зашёлся смехом, потом закашлялся. – Тоже позарился. Я-то знаю. Красивая, стерва, была, как тут не купиться, коли сама предлагала, да? Ну, хороша ж была и в койке, и рожей. Вот и брал бы, дурак. Кому ты ещё, окромя неё такой надобен? Вон, как нужон был, аж за собой утянула в болото! Да туда тебе и дорога. Вам обоим! Думаешь, плакал кто?
Михей, значит. Вот теперь узнал. А думал, что друзьями были. Никогда я не умел в людях разбираться. Всё, как простота святая, за чистую монету, а за душой вон что было. Стиснул зубы, ощущая себя ещё грязнее прежнего.
— Я думал ты мне друг, Михей, — с горечью оглядывая вконец спившегося, казавшегося совсем уж старым теперь некогда красивого парня, думал, что и сам бы вот так мог кончить, не запри меня проклятие в зверином теле.
— Да какой там! — Михей снова рассмеялся. — Ты ж безотказный был для своих. Кого мнил друзьями, последние портки готов был снять. Хату вот помог нам строить, работал бесплатно за троих, пока ноги не отнимались! Да поил задарма, как перепадало самому откуда.
Михей утёр рукавом потное лицо.
— Иди ты, Емелька, обратно в свои болота. Не забрать тебе души моей, так и знай! Не грешен я ни перед тобою, ни перед Иркой. Сами разбирайтесь. Ясно?!
— Да на кой чёрт мне душа твоя чёрная Михей. Живи. Такая жизнь собачья хуже любой смерти.
— А твоя будто лучше была. Ишь, нашёлся счастливчик, — подленько осклабился мой бывший друг, обиженный на последнюю реплику.
— Твоя правда, не лучше. Да я б, может, и издох, но с мальства слово себе дал, не наложу, как батька сам руки. Я хоть и слабак, да не такой совсем уж никчёмный, чтоб висеть с обоссанными портками на балке сарайной.
– Эка ты себе польстил! Был бы кчемный, не сгинул бы.
А мне и ответить ему нечего. Много он про меня всякого знал. Я ж ему всё, как на духу. С кем было ещё делиться? И мысли ж не допустил, что не с душой он ко мне, а вот так… Покачал только молча головой, да и пошёл дальше своею дорогой, а всё равно прилетело в спину:
— Э! Пакость! Ты куда намылился-то? Уж не в деревню ли? Нам упырей не надобно! Ты мне смотри, я завтра соберу сельских и пожжём домишко твой к чертям собачьим. Чтоб и духу твоего не осталось. Неча достойных людей стращать!
— Деревню ж спалишь. Почти все дома деревянные, дурная башка, — не оборачиваясь, я усмехнулся. После всего услышанного, его угрозы совершенно меня не трогали. Да и за халупу эту не особо держусь. Если повезёт, уже скоро снова зверем обращусь: так мне любое дупло дом будет, с тем же успехом.
Отвязавшись от Михея, впервые зашёл в свой старый дом человеком. Руками отворил дверь косую. Висевшая на одной петле, чуть не упала на меня навзничь. Петли прогнили и заржавели. На соплях держатся, как батька говорил. Приладил её кое-как, чтоб хоть не нараспашку, зашёл, осмотрелся. Лёг на койку свою. В животе урчит, прям как в детстве. Вот также: в темноте, глухом беспросветном одиночестве лежал и пытался унять сосущее чувство голода в животе.
Вернулся, откуда начали. Добро пожаловать домой, Емеля. Живи и не забывайся, кто ты есть и где тебе место. Хороший урок, ничего не скажешь. Прикрыл глаза, а всё она стоит в памяти. Смотрит осуждающе, головой качает.
Иди домой, Ян.
Ну вот, пришёл. Дальше-то что? Хоть бы сказала.
– Василиса!
Внезапная вспышка, и дом Яги за секунду весь охватывает ярко-оранжевое пламя. Обычный огонь таким не бывает, видать, магия. Чтобы так разгореться даже в старом домишке, нужно время, а тут моргнуть не успел.
Я стоял тут уже битый час, ждал, смотрел. Думал, может, вблизи Иркиной племянницы моё проклятие работает. На глаза ей попасть не старался, прятался за большой осиной, росшей с нашей стороны, где дорога уходит мимо села, на Могилев-Кощеев. Раскидистая, пышная крона хорошо скрывала силуэты. Даже выгляни Васька из окна – не заметила бы, если б специально не стала всматриваться и искать.
Уверившись, что либо расстояние не то, либо не в близости Василисы дело, я уж собирался уходить, как изба вспыхнула заревом.
Бросился вперёд, выкрикивая её имя. Вроде бы время не прям позднее, не должна спать ещё.
— Василиса! — половицы порога, где мы сидели совсем недавно, целуясь, уже грызли голодные языки пламени. Осознав, что отсюда к дому не добраться, кинулся в сторону окна. А оно ж высокое, зараза — не видно ни черта.
— Василиса!? — может, дома нету? Уберёг Господь? Поставил ногу на выступ, подтянулся за раму, дым в глаза лезет — аж слёзы наворачиваются. Даром что на улице, а всё равно царапает горло и кашель пробивается наружу из лёгких. — Ты там?! Ударил локтем в окно — ничего. Ещё раз...
— Угоришь, дурак. Там в огне всё, — знакомый голос змеёй заполз по спине. Оборачиваюсь, едва не свалившись, сильнее сжимаю подоконник пальцами.
— Сгинь! По её душу, что ли, пришла? Мстить?
— За что мне ей мстить, Емеля? Родная кровь не водица, — Иринка уж больше не страшная упырица, как явилась мне тогда. Ладная, как живая, стоит и смотрит с насмешкой.
— Тогда помоги лучше, — огрызнувшись, снова ударяю локтем в окно. Стекло бьётся, и жар пожарища ударяет в лицо, выпуская на свободу новые языки огня. Голодными зверьём кидаются они на оконные рамы.
— Так я и помогаю, дурень, — Иринка смеётся, не сдвинувшись с места. — Вот скажи мне, Ян, ужель угореть не страшно? Ради девки чужой?
Не отвечая ей, пытаюсь сбить пламя с рамы, чтобы пробраться в домишко, силюсь разглядеть что-то в дыму, кажется, будто на полу лежит бездыханная Васька и страх обжигает нутро сильней любого огня.
— Чудно. За меня так не боялся…
— Всё никак простить не можешь? — подтянувшись, примеряюсь нырнуть в оконный проём. Если успею схватить её и вынести через дверь — считай, повезло. А нет, так хоть в это же окно вытолкну.
— Давно простила, а то б не стояла сейчас здесь.
Спорить с ней некогда, махнув рукой, ныряю с головой в дымную комнатушку, закашлявшись, падаю на четвереньки и шарю руками, ища Васькино тело. Ирка оказывается тут же, садится на корточки, хмурится:
– Просыпайся, Ян. Угоришь.
Меня выкидывает из Васькиного дома волной, бьюсь спиной в дверь, выношу её с петель и… открываю глаза. Тут же закашлявшись от дыма, озираюсь. Темнота, запах гари, и только всполохи огня тут и там.
Подожгли-таки!
Ужели Михей угрозу исполнил? Свалившись кубарем с кровати, ползком пробираюсь к двери. Слава Богу, что на соплях держится. Грудь жжёт, и каждый новый вдох даётся сложнее. С улицы доносятся крики, видать в селе уж завидели пожар и подняли суету. Когда до дверей остаётся всего ничего, прямо перед рукой падает с потолка балка. Отшатнувшись, ударяюсь плечом о стену, заходясь кашлем, ищу способ миновать горящую преграду и выбраться из этой трухлявой душегубки. Окно! Как во сне! Нужно добраться до окна. В глазах темнеет, грудь давит спазмом, голова тяжёлая и конечности свинцовые, кажется, невозможно поднять.
Ужели вот так и помру? Мне бы лаской обернуться. Я бы тогда юркнул в любую щель, а здоровый бугай попробуй выберись! Слева падает горящий кусок деревяшки и мумия то ли котёнка, то ли крысы, тут же вспыхивает, как будто намекая, что вот так же и я сейчас. Собрав последние силы, ползком вдоль целой ещё стены добираюсь до оконного проёма, с трудом поднявшись, толкаю рамы наружу. Шпингалет заржавел и не поддаётся. Ломаю ударом, как во сне.
Будто вещий приснился. Живой буду, клянусь, схожу на Иркину могилку покаяться да поблагодарить.
Подтянувшись, с трудом переваливаюсь через подоконник, повиснув кулем. Дёргаюсь туда-сюда, чтобы передняя часть перевесила. Кажется, что огонь уже лижет пятки, когда, наконец, падаю в заросший бурьяном палисадник.
— Говорил я им, упырь сюда пойдёт. Жечь его! А они не верили. Ничего, ещё спасибо скажут, — Михей оборачивается на шум и роняет из рук канистру.
— Ах ты тварь, живучая! Что Иринка повадилась ходить, теперь и ты ещё! Изведу вас чертей, даже памяти чтоб не осталось. Горите все синим пламенем! — Михей пятится, оступается, роняет что-то из рук. Мгновение и в ногах у него вспыхивает огонёк.
— Горю! — истошный вопль прорезает округу, перебивая галдеж сельчан, спешащих к парадной стороне дома. — Горю!
— Пока только орёшь. — На воздухе способность дышать почти восстановилась. Пусть под ребрами всё ещё пекло, но прохлада осенней ночи действовала на раздраженную дымом глотку как заморозка. Першение почти не переходило в кашель и даже голос пробивался наружу, пусть и звучал стало, как у вернувшегося с рудников чахоточника.
Не дожидаясь, пока Михей исполнит обещание и вспыхнет, кинулся ему на помощь. Не думал как-то в тот момент, какой гнидой оказался мнимый друг. Некогда было думать. Обида – обидой, но не гореть же ему живьём, в самом деле. Пьяный в усмерть, Михей запутался в руках-ногах (как только добрался сюда с канистрой и умудрился поджечь дом?) и снова упал рожей в землю, едва поднявшись на четвереньки. То ли страх тому виной, то ли развезло вконец. Пришлось волоком его оттянуть подальше от пожарища. Так этот козлина ещё орал:
— Упырь проклятый, не тронь.
Потом, осознав, что вытащил его на траву, заткнулся, с удивлением глядя, как пытаюсь отдышаться: от натуги подранное дымом горло снова свело приступом кашля.
— Ты это… что же? Спас меня? Ты ж упырь и душегуб!
— Я тут понял, что иные упыри куда лучше людей, Михей, — в нашу сторону уже бежали сельские. Какая-то баба с метлой. Бог ее знает, зачем метла сдалась на пожаре. Мужик бородатый за ней следом. Судя по всплескам и шипению, с той стороны, где крыльцо, народ дружно тушил огонь. Не ради спасения моего никчемного имущества — за свое пеклись.
Встречаться ни с кем из них я не желал, так что нырнул в кусты, чтоб затеряться поскорее огородами. Правда, идти было некуда. Дом-то сгорел.
Вспомнив свое обещание, повернул левее, туда, где ближе к горе, на границе села хоронили покойников. Говорил же, что навещу, если жив останусь. Самое время. Пусть бабка и не велела ночами к погосту бегать, мол, нечего тревожить-то, да только я давно уж не шугался мертвяков. Сколько всего стряслось: тут либо примешь, как есть, либо кукухой съедешь.
Погост встретил меня стрекотали сверчков, роем мошкары и жутковатым шелестом травы. Селяне не шибко заботились о своих родственниках, видно, считая, что тем теперь уж на порядок глубоко наплевать. Я и сам никогда прежде не рвался навестить последний приют отцовских костей. И ещё б лет двадцать не пришел сюда, если б не данное слово.
Найти Иркину могилу оказалось трудно. Пришлось плутать заросшими тропинками, ещё и темнота не слишком помогала в поисках. К штанам липли цепкие колючки, выросшая почти до пояса трава хлестала руки, будто прогоняя незваного гостя.
— Могла б и встретить, — буркнул себе под нос. Ох слышала б бабка, так по губам отвесила — неделю б молчал не в силах пошевелить распухшим варениками.
Обернулся через плечо, будет похороненная здесь отцовская мать вправду могла услышать. Никого. Ирка встречать тоже не вышла. Не то чтоб я прям так хотел. Вырвалось. У меня ж вечно язык за зубами не держится… и битым сколько был за то, а все равно…
Поплутав ещё минут с двадцать, нашел-таки неприметную могилку. Видать, родня тут давно не бывала. Уехали,может, из села, или тоже уж никого нету из них.
Оглядевшись, сел на прогнившую балку грубо сколоченной скамьи. Чувствую себя дурак дураком. Это ж с землёй что ли говорить?
— Спасибо, вот, пришел сказать. — Глаза, в ночной темени пообвыклись. Заметил, что крест деревянны давно дал крен, а выцарапанное на нем имя почти не видно. — Спасла ты меня. Зачем не знаю.
Ничего. Не сказать, чтоб я ждал увидеть Ирку… А глаз все равно не отводил.
— Если ждёшь,что извиняться стану, так не жди. Нахамил зря — признаю. А в остальном … — развел руками. Мне, наверное самому нужно было все вот это в голове перебрать. Прошлое, нынешнее. Слова Михея, Васькины тоже.
— Вот пришла б ты честно. Сказала… так и так. Люблю не могу, возьмёшь с приплодом? Я может и подумал ещё. А ты врать с порога… Ты ж не за любовью пришла-то. И потом тоже не за нею. Да и не было у нас любви, сама знаешь. Я, может, в той любви не много смыслю. Но это точно не когда с половиной села любятся... Не оправдываюсь я, ты не думай…
Странно это. Вроде и виноват я, куда ни глянь, а с другой стороны… Ну, хоть убей, не верил я в Иркину любовь, что тогда, что сейчас. И что дитя мое тоже не верил. Она сама-то, небось, точно не знала, чье… Кукла Васькина, правда, утверждала, что моя кровь…Так эта соврет — не моргает.
— Вот зачем ты топиться пошла? Неужели другого решения не нашлось? И потом ещё пришла ко мне зачем?
— А кто тебе сказал, что сама пошла?
Я аж подпрыгнул от неожиданности, да чуть с лавки не рухнул. Иринка. Как живая. Вода с волос капает, платье тоже, как мокрое, облепило ладную её фигурку.
— Топиться или на вечную жизнь уговаривать? – Я на всякий случай отодвинулся чуть дальше, а Ирка весело засмеялась колокольчиком.
—И то и другое.
— Это как же не сама? А кто тогда?
— Думала ты.
— Да ещё чего! С какой бы стати мне тебя топить?
Ирка пожала плечами, села на холмик земляной, вытянув красивые, стройные ноги.
— Ну чтоб не докучала приплодом…
— Так себе повод грех на душу брать. — Ну надо ж было такое надумать. — Так и не узнала кто?
— Узнала. Но тебе не скажу. Не твоя то забота. — Ирка отвернулась и принялась рассматривать косую деревяшку креста.
— Потому и приходила за собой звать? Отомстить хотела?
Молчит. Как будто не слышит меня даже.
— Прокляла за что?
— А то не я была, а воля Богов. Ты ж сам зарок давал. Вот и платишь за свои обещания.
— Кому зарок? Рыбе?! — Совсем уж глупо звучало, что всё это за дурость детскую и разговор с рыбой бессовестной.
— Ты, Емеля, привыкай думать, прежде чем рот открыть. О последствиях, о том, как сказанное на тебе и других отразится.
И ведь нечего ответить. Молчу.
— А снять проклятие как?
— Так я тебе и сказала, — Ирка снова рассмеялась. — И так что-то очень уж откровенная сегодня. Честная, аж противно.
Тем временем, она поднялась, отряхнула одежду свою и кивнула куда-то мне за плечо:
— Иди давай, нечего тут бродить ночью. Обидишь Ваську, утоплю.
И ноги сами меня прочь понесли. Я хотел ещё столько спросить”
И про Ваську, и про проклятие, и чей ребёнок-то был на самом деле. Хотел и не мог даже замедлить шаг, не то что остановиться. Ноги до самого выхода с погоста как не мои были. А как оказался за отмеченной колышками и сеткой территорией, так навалилась тяжесть вековая. Хотелось лечь прям тут и спать.
Испугавшись таких мыслей, через силу побрёл по дороге, не думая, куда и зачем иду. Как-то само собой вышло, что дошёл до Ладомилы избы. Промёрз, устал как собака. Тихонько пробравшись в сарай, улёгся там на старое какое-то тряпьё. Ночку перекантуюсь и уйду. Васька даже и не заметит. Вряд ли трусиха эта ночами по сараям шастает. А поутру меня уж и след простынет. Если лаской, конечно,не обернусь, то пойду в "Кости". Может, Светка этот, и правда, знает что-то о проклятиях вроде моего. А если и не знает… вдруг работу какую даст. Надо ж на что-то жить.