Глава 5

Я смотрела в его холодные умные глаза и чувствовала, как внутри щёлкает невидимый тумблер. Все эмоции нужно упаковать в герметичный контейнер и задвинуть подальше. Оставить только логику. Победоносцев загнал меня в угол. И сделал это мастерски. Если, конечно, я не витаю в своих больных фантазиях и всё происходящее реально… В чём я ещё продолжала сомневаться. Спорить с этим человеком сейчас - это как пытаться остановить лавину. Бесполезно и смертельно опасно. Значит, нужно сделать рациональный выбор. Скажу «нет», моя биография в этом времени закончится, не успев начаться. Меня либо убьют, либо, что вероятнее, упекут в жёлтый дом. Победоносцев прав. Я никто. Меня нет. Но он сказал, что меня выдернули ради какой-то там службы. Значит, я - ресурс. А ими, ресурсами не разбрасываются, если они работают исправно. Я медленно выдохнула, расслабляя сжатые кулаки. Гордость - роскошь, которую я не могла себе позволить. У меня сейчас имелась одна задача - выжить. - Я принимаю ваши условия. Не потому, что горю желанием спасать Империю, а потому, что у меня нет выбора. Победоносцев едва заметно кивнул, и его улыбка стала чуть менее хищной. - Отлично, Татьяна Фёдоровна. - И что дальше? - спросила я, глядя, как он разглаживает невидимые складки на сюртуке. - Выдадите мне табельное оружие, казённый паёк и отправите ловить призраков по подвалам Петербурга? - Шутите… Это хорошо… - хмыкнул обер-прокурор. - Вы останетесь здесь. В скиту. Вам нужно пройти науку. - Какую ещё науку? – я вскинула на него настороженный взгляд. Победоносцев прошёлся по комнате, заложив руки за спину. - Прежде чем выпустить вас в пир и мир, надобно привести в соответствие с эпохой. Вы говорите странно, двигаетесь резко, смотрите дерзко. В приличном обществе вас через пять минут примут за сумасшедшую или беглую каторжанку. Вас нужно учить даже манерам, милая барышня. Как держать спину, как говорить... Он остановился и посмотрел мне прямо в глаза. На секунду в его взгляде промелькнуло что-то похожее на сочувствие. - Не легко вам придётся… Но самая главная задача - помочь управлять вашим даром. Вы ведь не хотите, чтобы каждый неупокоенный крестьянин использовал вашу голову как исповедальню? Здесь научат вас ставить заслоны. - А если я не хочу учиться у монахов? - буркнула я, понимая бессмысленность вопроса. - Это не обсуждается, - отрезал он. - Ну и, разумеется, иноки сами решат, какие ещё дисциплины вам понадобятся для укрепления духа. Труд облагораживает, раба божья Татьяна. А послушание лечит гордыню. Считайте это курсом молодого бойца. Победоносцев чуть поклонился и вышел, даже не оглянувшись. Дверь за ним захлопнулась с таким звуком, словно забили последний гвоздь в крышку моего гроба. Прошло не больше минуты, прежде чем снова скрипнули петли. На пороге возник отец Зосима. - Пойдём, кельюшку покажу, милая. * * * Меня поселили в крошечный сруб на отшибе. Внутри было пусто и чисто: узкая деревянная лежанка с жёстким тюфяком, грубый стол, колченогий стул и окованный железом сундук. В углу белела печь, пахнущая свежей побелкой. А ещё тишина, прерываемая лишь негромким перезвоном колоколов и шорохом сосен за окном. Первые дни я жила в каком-то полубреду, ожидая, что вот-вот откроется дверь и войдут санитары. Но никто не приходил. Только молчаливый послушник приносил еду - постную кашу и хлеб. И так же молча уходил, не глядя на меня. Постепенно страх сменился осознанием, что это не декорации. Я действительно в чужой реальности. За мной пришли на пятый день. Серым промозглым утром. Послушник жестом велел следовать за ним. Мы шли по влажной траве к деревянной церквушке, и туман лип к телу, как мокрая марля. Внутри пахло ладаном, сквозь узкие оконца едва пробивался свет, выхватывая из полумрака строгие лики святых, смотрящих со старинных икон. Отец Зосима стоял перед аналоем. В полутьме его фигура в черной рясе казалась маленькой и сухой. Он медленно повернулся на звук шагов. - Ну, здравствуй, милая, - его голос заполнил небольшое пространство церкви, отражаясь от бревенчатых стен. - Вижу, смирилась душа твоя немного. Пришла пора науку принимать. Ибо дар твой - ноша тяжкая, и без узды он тебя в пропасть утянет. Монах не стал ждать моего ответа. Он развернулся и, шурша рясой, направился к выходу. Я поплелась следом. Наш путь лежал за пределы пу́стыни. Под ногами, словно огромная губка, чавкал мох, напитанный влагой. Из-под земли выглядывали огромные валуны, поросшие лишайником. Пахло хвоей и грибной сыростью. Туман здесь не стелился. Он висел плотными клочьями, цепляясь за корни стройных корабельных сосен, уходящих верхушками в серое низкое небо. Отец Зосима шёл уверенно, не оглядываясь, его узкая спина то и дело пропадала в молочной дымке. А вскоре я почувствовала знакомый зуд в затылке. Шум в ушах, похожий на помехи радиоэфира, начал нарастать. Я потёрла виски, но это было бесполезно: источник был снаружи. Деревья расступились, и из тумана выплыл невысокий частокол. За ним торчали потемневшие от времени деревянные кресты. - Это кладбище скита, - монах повернулся ко мне. – Слышишь их? Я огляделась. Могилы здесь были старые, некоторые кресты покосились, почти легли на землю, укрытые одеялом из папоротника и черничника. Каждое надгробие фонило. Сотни голосов, обрывки мыслей... - У меня начинает болеть голова, - процедила я сквозь зубы, прижимая ладони к вискам. – Это невыносимо! Отец Зосима остановился у старого потемневшего креста, заросшего мхом. - А ты всех не слушай, - спокойно, без тени жалости произнёс он. - Выбери одного, а остальных выгони из своей головы. Попроси вежливо или прикрикни, ежели не поймут. Я не выдержала и криво усмехнулась. - Выгнать? Как? Это невозможно. Монах медленно повернулся ко мне. - Да как же невозможно? - он по-доброму прищурился. - У меня ведь выходит. - Вы тоже слышите их? – изумлённо поинтересовалась я. – Голоса? - Слышу. Давно слышу. Еще когда при государе Николае Павловиче в полку служил, начал различать. Сначала-то тоже думал: ум за разум зашёл, бесы кружат. А потом приноровился. А ежели не хочу слушать, ежели устану от гомона ихнего... глаза закрою, представлю дверь. Крепкую такую дверь, дубовую, с хорошим засовом. Открою ее в мыслях и говорю: «Идите, люди добрые, не время сейчас. По домам идите. Как позову, так и вернётесь.». И засов задвигаю! - И что, уходят? – недоверчиво спросила я. - Уходят. Куда им деваться? Ты ими командуй, Татьяна. Ты хозяйка своего разума, а не они. Можешь даже словечко матерное применить. Не любят «гости» их. Ох, как не любят… Корёжит их от ядрёного слова, сразу интерес к твоей персоне теряют. Покойники ведь они как дети малые или как пьяные из кабака: лезут напролом туда, где дверь не заперта, – отец Зосима наставительно поднял сучковатый палец вверх. - Оно конечно, Господь сквернословов не жалует... Сидит там наверху, запись ведёт: кто сколько раз чёрта помянул. Но ты, дочка, делай так: ежели без матерщины никак не выгоняются, ты их приложи как следует, а потом сразу: «Господи помилуй.». Вроде как меру соблюдаешь. Покойникам - в лоб грешным словом, а Творцу - покаяние. Давай-ка, попробуй. Я закрыла глаза. Перед внутренним взором заплясали пятна. Попробовала представить дверь. Сначала появлялась какая-то пластиковая, хлипкая... Тогда я вызвала в памяти тяжёлую сейфовую дверь из банка с кодовым замком. «Так! Все вон! Пошли отсюда к чертовой матери!»! – мысленно скомандовала я. А потом приложила таким речевым оборотом, что даже у меня загорелись уши. Я представила, как эта стальная махина медленно поворачивается на петлях, выталкивая серый туман чужих мыслей наружу, и с лязгом встает в пазы. Бам. И вдруг наступила тишина. - Ого, - протянула я, приоткрыв один глаз. - Кажется, сработало. - То-то же, - старец легонько похлопал меня по плечу. - Видишь, вон там, у края оврага, холмик свежий? Пойдём, поздороваешься… Но познакомиться с первым послушным покойником мне не удалось. Раздался хруст веток под чьими-то быстрыми шагами. И из тумана, как привидение, вынырнул молодой послушник. - Отец Зосима! - задыхаясь, выдавил он. - Там из Петербурга прибыли… - Кто именно, Нифонт? - сухо спросил старец. - Господин Северский, Дмитрий Александрович! — выдохнул послушник, утирая пот со лба. - Велели передать, что дело частное, но отлагательств не терпит. - Пойдём-ка, милая, - монах кивнул в сторону скита и тихо добавил: - Высокий чин пожаловал. Опосля продолжим. Брат Нифонт, отведи Татьяну в келью. Да веди задворками, мимо ледника и старой поленницы, чтобы гость её и краем глаза не зацепил. Если он почует жиличку нашу, хлопот не оберёмся. У него нюх на таких, как она, острее, чем у волка. Нифонт закивал и поманил меня за собой. Мы пошли какими-то буераками, продираясь сквозь колючий кустарник. Но я не была бы собой, если бы послушно выполняла, что мне скажут. Когда мы огибали хозяйственный двор, я заприметила щель в высоком частоколе. И, нагнувшись, чтобы «вытряхнуть башмак», прильнула к ней. У крыльца той самой избы, где я познакомилась с Победоносцевым, стояла чёрная карета. А рядом с ней — мужчина. Он был высок и по-мужски изящен, но это не была хрупкость изнеженного петербургского денди. Под превосходно скроенным сюртуком из тонкой шерсти угадывался мускулистый торс. Лицо «высокого чина» казалось высеченным из холодного мрамора. Слишком правильные, резкие черты, высокие скулы и прямой, как лезвие ножа, нос. В этой красоте было что-то жутковатое, отталкивающее и одновременно магнетическое. Так смотрят на глубокий омут, зная, что там нет дна, но не имея сил оторвать глаз. Густые тёмные волосы, чуть растрёпанные северным ветром, открывали высокий лоб с красиво изогнутыми бровями. Но меня задела даже не его необычная внешность, а скорее энергетика, которая чувствовалась на расстоянии. От мужчины исходила странная тяжёлая вибрация… какая-то концентрированная ледяная сила… Тёмная энергия, которую он даже не пытался скрывать, била по моим рецепторам сильнее, чем всё кладбище скита вместе взятое. Северский вдруг замер и слегка повернул голову в сторону забора. Я физически ощутила, как его взгляд, словно невидимый луч, скользнул по доскам. - Идём же, праздно любопытная! - шикнул Нифонт, дёргая меня за рукав. Я отпрянула от щели, чувствуя, как внутри всё дрожит. Этот человек — хищник высшего порядка… И что-то мне подсказывало, что наши пути ещё не раз пересекутся.