24

Вся семья переживала за мою свекровь. Тетя Эльза, несмотря на то, что они никогда близки не были, постоянно находилась в больнице рядом с Феликсом и его дедушкой и бабушкой. Это была постоянная четверка, а остальные посетители сменялись каждые полчаса — час. Мне муж запретил там появляться, поэтому я на иголках звонила и расспрашивала о состоянии тикин Мэри несколько раз на дню. Около пяти дней её продержали в реанимации, а потом две недели она пролежала в палате. Сначала врачи давали неутешительные прогнозы, но перед выпиской обнадежили, сказав, что у неё достаточно сильный организм.

Мне объяснили, что у свекрови произошел ишемический инсульт с последующей парализацией правой стороны. Она теперь не в состоянии сама себя обслуживать, и это повергло меня в леденящий ужас. Дело в том, что я никогда ей не желала зла. Я искренне переживала всё это время и сочувствовала Феликсу.

Когда её привезли домой, я хотела переехать, чтобы помочь, чем могу, но опять же, Феликс настоял, чтобы я заботилась о себе, и уверил меня, что нанял хорошую сиделку. Сначала было немного обидно, я же действительно хотела как лучше. Но потом поняла, что он прав. С учетом моей чувствительности, я могла бы легко впечатлиться и впасть в депрессию. Я уже проходила такое с отцом.

И всё же, я не была готова к тому, какой она теперь стала. Тикин Мэри поместили в коляску. Дома её перемещали с помощью неё. Она совершенно не разговаривала, рабочая левая сторона помогала с трудом пережевывать пищу, которую для неё готовили. Эта красивая статная женщина словно постарела на добрые лет двадцать. После того, как я первый раз её увидела, мне пришлось долгое время приходить в себя. Феликс, увидевший моё состояние, убедился в правильности своего решения держать меня как можно дальше от любых потрясений. Признаюсь честно, я ему была за это благодарна…

Примерно спустя месяц, когда уже стало холодать, я решила забрать несколько теплых вещей, что у меня были в том доме. Чтобы не беспокоить мужа, не стала заранее говорить о том, что собираюсь в гости к свекрови. Была вероятность, что я не застану их дома, потому что в течение дня было необходимо доставлять её на процедуры. Она до сих пор проходила физиотерапию и эрготерапию. Феликс говорил, что видит небольшие изменения, но свекровь ещё не разговаривала и не двигалась.

Когда я вошла в дом, там царила полная тишина. Я отправилась в кухню и поздоровалась со всеми работниками, которые тепло встретили меня. Там же и узнала, что свекровь дома и находится в гостиной вместе со своей сиделкой.

Я сразу же направилась туда и бесшумно вошла в помещение. Не могу сказать, что мед. работница сделала это намеренно, но меня это очень разозлило. Перед глазами предстала следующая картина: тикин Мэри, сидевшую ко мне боком, кормили с ложки какой — то кашей и отвлеклись на телефон, вследствие чего практически «заехали» ей в глаз прибором. Я, правда, не могу объяснить, что мной двигало, но я незамедлительно сообщила женщине, что она здесь больше не работает.

— Я сама буду ухаживать за ней.

Феликс был ошарашен, когда застал меня в их доме укладывающей свекровь в постель. Я уже успела написать примерный график, которому нужно придерживаться, узнала, во сколько отвозить на процедуры, чем кормить и во сколько укладывать. Мне помогли работники дома, одна бы я не справилась с ней. Самым сложным был момент с купанием перед сном. Естественно, меня это смущало. И не только меня. Уверена, что и свекровь была смущена этим, но, к счастью, в этой ситуации она попросту не могла мне возразить.

— Венера, ты в своем уме? — зашипел на меня Феликс, когда мы вышли из спальни свекрови.

— Если честно, я в этом не уверена, — призналась я, — Феликс, поверь мне, я не причиню ей вреда. Я хочу помочь.

Я рассказала ему об увиденном днем, о своей вспышке гнева и поспешном решении. Могу предположить, что материнский инстинкт затуманил моё сознание.

— Я найму другую сиделку, вот и всё. Ты не будешь ухаживать за ней. Это даже не обсуждается, — отрезал он и уставился на меня, сжав челюсть.

— Послушай, — я коснулась его плеча ладонью. — Дай мне попробовать, я искренне хочу это сделать. Если пойму, что не тяну, слишком тяжело, сразу же признаюсь в этом. Разве посторонние люди будут относиться к ней лучше меня?

Мне показалось, что Феликс немного смягчился. Это очень радовало.

— Ты не сможешь профессионально оказывать ей помощь, — возразил он, но уже не так категорично.

— Я быстро научусь. Я уже знаю весь график. Позволь мне. Пожалуйста.

Мольба в моем голосе заставила его смягчиться.

— Венера, ты в положении. Зачем тебе это? — устало спросил он, сдаваясь.

Я могла только пожать плечами и, повинуясь порыву, прижаться к нему, зная, что Феликс уже дал своё беззвучное согласие.

Как она на меня смотрела… Боже мой… Мне так был знаком этот взгляд затравленного зверя, ждущего подвох. Именно этой реакции меня когда — то научил её сын.

Полтора месяца я молча ухаживала за ней, подстраиваясь под её режим. Мне было довольно не просто, но я очень старалась. Мучало меня только то, что особых улучшений заметно не было. Она всё так же не разговаривала и не двигалась сама.

Шел пятый месяц моей беременности, но засчет теплых и просторных вещей, что я носила, мой небольшой живот был совершенно незаметен. И я как — то не спешила сообщать тикин Мэри, что она станет бабушкой. Мало ли, может, это ухудшит её состояние?

Сначала Феликс скептически относился к моей затее, но спустя пару недель, когда от меня не последовало жалоб, признал, что, возможно, оно и к лучшему. Ведь теперь мы жили под одной крышей, ко всему прочему. Я была у него перед глазами, он мог видеть, что я в порядке. И плюс мне было приятно засыпать в его объятиях, чувствуя защиту.

За окном шел первый снег, в доме стояла тишина. Было раннее утро, я помогала свекрови завтракать. Когда мы закончили, я осторожно вытерла ей рот и убрала тарелки подальше.

— Давайте я вас тепло одену, и мы немного погуляем под снегом? Так красиво на улице. — Я с энтузиазмом взглянула на падающие хлопья.

— Оставь моего сына. Ты не сделаешь его счастливым.

Я остолбенела, услышав её голос. В полном ступоре я неосознанно приоткрыла рот и уставилась на неё.

— Я не желаю тебе ничего плохого. Я хочу, чтобы мой сын был счастлив. А с тех пор, как ты появилась в нашей жизни, он изменился в худшую сторону.

— И как давно вы можете говорить? — подозрительно спросила, пытаясь прийти в себя.

Естественно, она не ответила. Тикин Мэри хоть и говорила несвойственно медленно, но слова выговаривала четко. Дикция и прежний характер на месте!

— Рада, что вам лучше, — искренне произнесла я, — и мне жаль вас огорчать, но, как бы раньше я ни мечтала уйти от вашего сына, сейчас это невозможно. Я беременна. Уже пятый месяц подходит к концу. Мы с Феликсом дали друг другу шанс. Как к этому относиться — ваше право. Но не просите меня его оставить.

Мне показалось, что её глаза зажглись светом. И чтобы дать ей возможность переварить новость, я взяла поднос и покинула помещение на добрых полчаса.

Нам давали хорошие прогнозы, свекровь шла на поправку, уже двигала кистью правой руки и выглядела намного лучше. Она меня не просила об этом, но каждое утро после ванных процедур я наносила ей макияж, чтобы женщина чувствовала себя как раньше. Возражений с её стороны не было.

Мы с ней не обсуждали ни моё положение, ни наше совместное будущее. В основном только бытовые вопросы — если ей что — то нужно было, она просила меня об этом. Теперь я читала ей различные произведения классики, дольше гуляла на свежем воздухе и чувствовала себя счастливее. И не только я. Но и Феликс. По тому, как он на меня смотрел, я чувствовала беззвучную благодарность.

Я теперь была уверена, что всё у нас налаживается по — настоящему.

Она скончалась ночью в середине декабря. Остановилось сердце. Врач сказал, что это не редкость, когда после очевидных улучшений вдруг настает летальный исход. Я находилась в шоке. Именно я обнаружила её утром, по своему обыкновению зайдя помочь встать с постели.

Мне было невыносимо плохо, но Феликсу — в миллионы раз хуже. Он держался, но мне хватало одного взгляда в его сторону, чтобы на физическом уровне ощутить эту боль.

Дома постоянно сновали люди. На панихиду пришла целая толпа. Даже моя мама прилетела. Она очень помогла мне морально, без неё я вряд ли бы смогла достойно пройти через всё это.

Мы проводили последних посетителей, и я поднялась в спальню, где уже давно бездвижно лежал Феликс. От одного взгляда на его лицо у меня перехватило дыхание. Горло сковало уже давно знакомым спазмом, так похожим на тяжелый и неспособный вырваться наружу крик отчаяния. Подойти к нему и крепко обнять, погладить по щеке, утешить, подобрать сотни слов, в которых чувствовалась бы моя нежность, моя искренность и готовность быть ему опорой… Вот чего мне хотелось. Но вместо этого я как — то неуверенно подняла руку вверх и спустя секунду безвольно опустила её.

Я вышла из комнаты, чтобы дать ему побыть одному, не зная, что в этом случае правильно — уйти или остаться. Но из двух зол я была обязана выбрать наименьшее. Феликс — мужчина, а мужчины не терпят, когда ты ощущаешь их слабость.

Роза убирала чашки со стола, когда я вошла в кухню, кусая губы от волнения.

— Ты не осталась? — удивилась она.

Подняв на неё глаза, я попыталась выдать что — то в свое оправдание, но у меня не вышло. Я беззвучно открыла и закрыла рот, после чего слабо помотала головой из стороны в сторону. Слезы, будто десятки невидимых канатов, душили горло, и мне с трудом удавалось их сдерживать. Не хотелось, чтобы подруга переживала ещё и за меня.

Помещение наполнилось тяжелым вздохом безвыходности. Никто из нас не мог понять, как правильнее поступить в этой ситуации.

— Венер, всё же, лучше тебе пойти к нему.

— Я тоже этого хочу, но мне страшно, что я сделаю что — то не так, — призналась я.

— Если ты сделаешь что — то не так, он тебе точно об этом скажет. Иди.

И Роза подтолкнула меня к двери, а я покорно поднялась в спальню и вновь осторожно открыла дверь. Чтобы не передумать, быстро подошла к кровати и подсела к Феликсу. Затем попыталась обнять его. И снова открыла рот, чтобы что — то сказать, но вместо этого вдруг разрыдалась. Я плакала горько, с надрывами и спазмами, сожалея и сочувствуя его горю. Он же крепче прижимал меня к себе. Мы очень долго лежали вот так — я плакала, а Феликс гладил меня по голове. И будто мои слезы — это его боль. Будто через меня выходит его эмоциональная зажатость, неспособность проявить слабость. Он же мужчина. Мне казалось, я вбираю в себя его страдания, которые выходят через эту жидкость.

Я очень долго не могла успокоиться. Мы не произнесли ни звука. Я плакала. Он гладил меня по голове и прижимал к себе. Никто не смог заснуть этой ночью. Я представляла себя на его месте, и от этого мои терзания казались невыносимыми. Многим позже, когда слезы все же иссякли, я взяла его ладонь в руки и поднесла к губам. Мне так хотелось хоть как — то помочь ему… Но потеря матери — это невосполнимая утрата.

Похороны прошли спокойно, несмотря на сильный снегопад. Как — то странно он прекратился сразу же, как только тело предали земле. Люди постояли еще минут десять, а потом стали расходиться.

Феликс и дядя Дживан остались вдвоем и долго стояли, о чем — то беседуя. А потом ушел и свекор.

Я все это время сидела в машине неподалеку и, открыв дверь, наблюдала за мужем.

— Поедем, пусть он побудет один.

Мама протянула руку, помогая мне встать, чтобы пересесть к уезжающим дяде Дживану и Розе.

— Нет, — твердо отказала я, смотря в спину Феликсу. — Он не может остаться один, будто его все покинули. Уходите, а я побуду.

Не дожидаясь ответа, я зашагала к нему настолько быстро, насколько мне это позволял мой живот и отяжелевшие ноги.

Он стоял у холмика, осыпанного дорогими цветами и внимательно смотрел на фотографию матери у креста, словно видел впервые. Я бесшумно подошла к нему и сжала руку своей ладошкой. Феликс от неожиданности вскинул голову и взглянул на меня. Я лишь приподняла уголки губ, как бы извиняясь, что потревожила, но в то же время моя хватка стала сильнее, свидетельствуя, что я его не оставлю.

Феликс кивнул и снова повернулся к фотографии. Я последовала его примеру. В очередной раз, вглядываясь в черты этой женщины, я отметила, насколько она величественна. Красива, немного надменна, но так прекрасна, окутанная аурой роскоши. Феликс очень похож на нее.

Мы стояли долго. Все это время я не переставала держать его руку. И как бы тяжело мне ни было находиться в одном положении, я не бросила бы его ни за что.

— Дети не должны расти в нездоровой обстановке, Венера, — вдруг проговорил он, — дети не должны взрослеть раньше времени по вине родителей.

Я обернулась и уставилась на его профиль, пытаясь понять, почему он заговорил об этом сейчас.

— Я бы все отдал, чтобы снова почувствовать себя ребенком рядом с ней. Счастливым ребенком…

Мои глаза наполнились влагой при его последней фразе. Когда Феликс был счастливым ребенком? Мне кажется, что счастливым он никогда не был. Любимым — да. Но не счастливым. Обстановка и отношения между родителями просто не позволили ему ощутить вкус детства в полной мере, как, например, было у нас с Варданом до определенного времени.

— Венера… — его голос дрогнул. — Я пойму, если ты захочешь уйти и жить иначе.

Первая слеза одиноко покатилась по щеке. Во мне боролись два разных чувства — это и сочувствие, и ликование одновременно. Я закусила губу, чтобы не улыбнуться. Не улыбнуться от четкого осознания того, что мое место — рядом с ним. Что я давно уже оставила эту мысль об уходе.

Свободной рукой утерев слезы, я вернула голову в исходное положение, посмотрев на свекровь с каким — то новым светлым чувством благодарности. После чего твердо произнесла:

— Мы воспитаем нашего ребенка в любви, Феликс. У него будет детство, которого не было у тебя, и родители, которые успели понять и принять свои ошибки до его рождения.

Я почувствовала, как теперь его ладонь сжимает крепче мою руку. Этого было достаточно.

Спустя ещё какое — то время он развернул меня к себе и прижал к сердцу.

Мы стали единым целым. Две блуждавшие в одиночестве души, натерпевшиеся от жизни, наконец — то обрели друг друга.

И теперь я перестала переплетать какие — то обрывки. Я жила только мгновениями нашего общего «настоящего». Настоящего, построенного на прощении.

Конец