Глава 24

Вся жизнь перевернулась с ног на голову. День перемешался с ночью, добро со злом, правда с ложью, а любовь с ненавистью. Все грани размылись настолько сильно, что невозможно было отличить черное от белого. Существовал только багрово-алый цвет. Цвет безумия. Теперь я абсолютно четко осознавал свою зависимости от Марины. Она словно бежала по моим венам, заставляя задыхаться от страсти и ненависти. Её зависимость от наркотиков раскрыла глаза на происходящее. Я превращался в такое же чудовище, каким был её отец. Изначально, только составляя план, такой исход мог оказаться идеальным: Марина Асадова — растоптанная, униженная, лишенная всех близких людей и благ, медленно становилась падшей женщиной. А сейчас? Чего я хотел сейчас? Смог бы я снова поверить ей когда-нибудь? Простить предательство? Зачем я вновь доверился женщине, ведь такое уже было со мной однажды? Только агония от предательства той, которую сначала мечтал уничтожить, а затем построить с ней жизнь, оказалась невыносимей боли, что причинила мне Пенелопа. Впервые я не знал, как поступить дальше.

Занимаясь делами банды, частично забывал о том аду, в который погрузил нас обоих. Но даже круговорот сделок, встреч, бумаг и решения проблем не позволял полностью изолировать мысли от того, что тянуло меня в пропасть. Падать одному на самое дно не входило в мои планы. Не зависимо от исхода этой истории, Марина отправится со мной в самую глубь ада. Отпустить её — означало погрузиться в беспросветное безумие. Когда она находилась рядом, мне становилось легче дышать. На какие-то мгновения удавалось даже забыть обо всем, что стояло между нами, но затем снова огненным шаром пронзала ненависть, поглощающая все светлое, просыпающееся от её близости. Меня лихорадило от чувств, выворачивая наизнанку. Убегал от неё подальше и задыхался от нехватки кислорода, как загипнотизированный следовал обратно на её зов, не зная, чем закончится наша следующая встреча. Я хотел клеймить её тело, поработить дух и смыть своими ласками все воспоминания о прикосновениях другого. Стоило представить, как к её молочной коже прикасались чужие руки и губы, как перед глазами всё чернело. Я не контролировал себя в эти моменты. Могло произойти все, что угодно, за что позже я не простил бы себя никогда. Постепенно эти вспышки поддавались все большему контролю Марининого присутствия и её голоса. Было в ней нечто неземное, способное заставить сердце биться в нужном ей ритме, даруя успокоение. Стоило лишь заглянуть в зеленые глаза, дотронуться до шелковой кожи — и все произошедшее начинало казаться страшным сном. Но простить её полностью, забыв о предательстве, я не мог. Не важно, как сильно хотело этого моё сердце, гордость не могла забыть. И не сможет никогда.

Наблюдать за тем, как Марина избавлялась от зависимости, оказалось ещё сложнее, чем бороться с собственными демонами. Смотреть, как её бросало в жар и трясло от ломки, было невыносимо. В таком состоянии я не мог ненавидеть её, но и осознание того, что ничем не мог ей помочь, сводило с ума. Единственное, чего желал в тот момент, это вернуть ей здравый рассудок. Видеть Марину такой же, какой помнил мать, как выяснилось, тяжелее, чем представлять с другим мужчиной. Дни протекали в тумане, который и не думал рассеиваться из нашей жизни.

Так бы все и продолжалось, если меня не привел в чувства звонок из больницы. Три слова, способные заставить очнуться от любого сна и взять себя в руки: "Состояние Луиса ухудшилось". После предательства Марины я ни разу не появился в палате брата. И теперь, ненавидя себя за то, что поставил бабу превыше семьи, отложив все дела в сторону, гнал на максимальной скорости в больницу к брату. Мысленно повторял снова и снова "только бы успеть". Не знаю, кого я просил в этот момент, Бога или чёрта, но мои молитвы были услышаны, и сердце брата все ещё билось, когда я появился на пороге его палаты.

— Как он? — спросил, не глядя на врача, только переступив порог, через мгновение оказался у кровати Луиса.

Во внешнем виде брата ничего не изменилось. Все та же болезненная бледность, худоба, и выражение абсолютного спокойствия на лице, только вот воздух вокруг него стал ощутимо плотнее, словно сжимая его в тиски.

— Состояние критическое… — тихо проговорил доктор Брукс.

— Что это значит? — резко поднял глаза к мужчине, стоящему напротив меня.

— Если нам не удастся довести его до стабильного состояния, тогда время может пойти даже не на часы, а на минуты, — не отводя взгляда, ответил Брукс.

— То есть, он умрет? — всё, что угодно, но только не это. Я не готов отпустить единственного человека, который всю свою жизнь посвятил мне и всегда оберегал от всех бед. Кто бы там не распоряжался человеческими жизнями, пусть он заберет меня, но только не Луиса.

— Мы будем бороться за его жизнь. Но вы должны понимать, что после стольких лет комы шансы на выздоровление вашего брата, ничтожно малы, — сжал сильнее в пальцах папку с бумагами доктор Брукс. — На моем опыте не было ни единого случая подобного выздоровления.

— Тогда сделайте всё, чтобы он стал первым, — сжил крепче зубы, удерживая себя от того, чтобы не вцепиться в мужчину, от которого зависела жизнь моего брата.

— Мы делаем всё, что в наших силах, — словно не замечая моего гнева ответил Брукс. — За ним ведется постоянное наблюдение.

Не важно, как сильно сопротивляюсь, но именно сейчас от меня ничего не зависит. Понимая, что это, возможно, последние минуты, когда брат ещё может меня услышать, обошел кровать, усаживаясь в кресло и дотрагиваясь до его тонкой руки.

— Могу я остаться с ним наедине? — поднял голову к доктору Бруксу, дожидаясь его согласия.

— Да, конечно. Через десять минут зайдет медсестра проверить его, — кивнул он, покидая палату.

— Спасибо, — провел второй рукой по длинным пальцам Луиса.

Проводил Брукса взглядом, дожидаясь, пока за ним закроется дверь. Перевел взгляд к лицу Лу. Передо мной лежала словно тень того Луиса Альварадо, который нагонял ужас на неприятелей и по которому сходили с ума женщины, вырывая друг другу волосы за право оказаться в его постели. Его скулы заострились, цвет кожи вместо смуглого превратился в горчично-желтый, под больничной рубахой вместо накачанных мускулов проглядывались кости. Сколько раз я мечтал о том дне, когда он откроет глаза и мы медленно, шаг за шагом, заново будем выстраивать нашу жизнь. Как на этот раз я буду заботиться о нём и держать подальше от банды и всего, что может причинить ему вред. Снова и снова прокручивал в голове картинки Луиса с детьми, о которых он мечтал, но так и не смог воплотить эту мечту в реальность. Я хотел больше жизни увидеть улыбающегося Луиса, идущего со мной рука об руку, как и раньше.

— Мьерда, Лу! Ну что ты затеял? — убрал отросшую прядь с его лба. — Это уже не смешно. Мне не нравятся твои попытки стать комиком, — внимательно следил, как еле уловимо поднимается его грудь.

— Знаешь, я отомстил… Ему… Я убил его и ты можешь не сомневаться, что смерть этого ублюдка была мучительной, — посмотрел на лицо Луиса, которое уродовали торчащие трубки аппаратов. — Ещё немного и его брат последует за ним, — закрыл глаза, представляя, как пущу пулю в лоб второму Асадову.

— Отец, — послышался еле уловимый звук, больше напоминающий шелест листвы.

— Что? — резко посмотрел вокруг, в поисках источника звука.

— Отец… — также тихо повторился звук.

Дверь в палату плотно закрыта, внутри не было никого, кроме нас с братом. Перевел взгляд на него, вскакивая с кресла. Губы Луиса еле заметно шевелились. Сердце бешено забилось в моей груди от радости. Так не бывает, чтобы мечты, хранимые в душе на протяжении восьми лет, начали сбываться, когда уже надежда оказалась полностью потеряна.

— Отец… — прошептал он.

—Что, Лу?! — приблизился к нему, стараясь лучше расслышать его.

— Он твой отец… — приоткрыл веки брат.

— Кто он, Лу? — его слова походили на бред. Прикоснулся к его лбу, погладив по сухой коже.

— Ниньо… — брат провел языком по губам, смачивая пересохшую кожу.

— Воды, Лу? Дать воды? — протянул руку к тумбочке, на которой стоял графин с водой.

Луис качнул головой, слегка пошевелив пальцами, пытаясь что-то произнести.

— Павел… он твой отец, — выдохнул брат. Приборы, подсоединенные к нему, принялись издавать громкие пищащие звуки.

— Ты бредишь, Лу! — улыбнулся, понимая, что после стольких лет молчания и пребывания в царстве сна он не мог говорить о таких вещах серьезно.

— Он избавился …от нее … — сделал глубокий вдох, — потому что… ты …его.

— Нет, — я мотнул головой, выпрямляясь во весь рост. Этот монстр не может быть моим отцом. Это просто больной бред брата.

— Он отец… — шептал Луис.

Я видел, с каким трудом брату подчинялись слова и с каждым новым вздохом они всё тяжелее давались ему. Приборы просто обезумили, издавая невероятные звуки. Дверь палаты распахнулась, и внутрь вбежали доктор Брукс и ещё какие-то люди. Но я не смотрел на них, единственным, на чем сосредоточился мой взгляд, были чуть приоткрытые веки брата и его беззвучно шевелящиеся губы. Он пытался сказать что-то еще, но люди в белых халатах оттолкнули меня в сторону, подключая трубки и аппараты к брату. В голове всё ещё звучали его слова, не укладывающиеся в сознании. Луис что-то перепутал. Не стоило ему говорить об убийстве недоноска Асадова. Павел просто не мог оказаться моим отцом, ведь тогда получилось бы, что Марина — моя сестра. Губы Луиса расслабились, и комнату заполнил монотонный пищащий звук. Я встряхнул головой, решив разобраться с безумием Луиса позже.

— Мы теряем его, — крикнул доктор Брукс, взяв в руки дефибриллятор.

— Нет, Луис! Не уходи, — кинулся к кровати брата, но меня схватили за руки двое мужчин, вытаскивая за дверь.

— Ему нужна врачебная помощь, подождите снаружи, — сказал один из них.

Растолкав санитаров по сторонам, кинулся обратно в палату, наблюдая, как вновь и вновь пытаются завести сердце Луиса, которое ещё минуту назад билось. Вместе с его стуком теплилась надежда на выздоровление брата и настоящую семью для нас обоих. Тем более, теперь, когда месть осталась позади, мы могли просто наслаждаться жизнью, не оборачиваясь назад. Грудь Луиса сотрясали электрические разряды, снова и снова, но сердце брата устало бороться и решило уйти на покой. Полоска на экране оставалась неизменно прямой, а нервирующий звук упорно кричал об уходе самого близкого и родного для меня человека. Я стоял на месте не в силах пошевелиться.

— Примите мои соболезнования, — дотронулся до плеча Брукс, отсоединяя приборы от Луиса.

— Почему вы прекратили?! — подскочил к кровати, пытаясь снова подсоединить провода к аппаратам. — Не стойте! Сделайте же что-нибудь! Он проснулся и говорил!

Безуспешно дергал за провода и нажимал на кнопки, но ни один прибор так и не ответил ни малейшим сигналом о жизнедеятельности брата.

— Он говорил! Чертовы идиоты! — упал к нему на грудь, прислушиваясь к сердцебиению, но вместо размеренного стука мне ответила глухая тишина.

— Нам очень жаль, господин Альварадо, — встал рядом со мной доктор Брукс. — Его организм не выдержал дальнейшей борьбы и сдался.

— Очнись, Лу! Очнись! — привстал на колени, руками пробуя завести сердце брата и делая искусственное дыхание. — Ну же! Ты нужен мне!

Я повторял бессмысленные манипуляции вновь и вновь, до последнего дожидаясь самого успокаивающего звука в мире — сердцебиения брата. В теле Луиса не произошло никаких изменений. Это был конец. Конец его жизни и конец того, что я считал до этого стоящим борьбы. Глаза застила пелена и я обессилено повалился лицом на его кровать, сотрясаясь от беззвучных криков отчаяния.

Последующие сутки проходили как в чертовом сне. Тяжелая организация похорон, которую взвалил на себя Хавьер и остальная банда. Я же не в силах был даже дышать. Чтобы хоть как-то оторвать меня от тела брата, Брукс вколол мне конскую дозу какого-то гребаного успокоительного, вырубившего меня на добрую часть суток, а после этого Хавьер постоянно подпаивал меня каким-то пойлом, приправленным пилюлями. Голова отказывалась работать, и все происходило как при замедленной съемке. Эмоции притупились так сильно, что единственной мыслью, крутившейся в голове, была: "Он всё-таки нарушил свое слово и оставил меня совершенно одного". Я словно зомби только спал и пил. Меня совершенно не волновало ничего, кроме резко обрушившегося как снежная лавина одиночества. Ко мне беспрерывным потоком приезжали какие-то люди, чьих лиц я не мог даже разобрать. Хавьер отправлял всех прочь, раздавая указания о необходимой помощи. Я же больше годился на роль растения, которым был брат последние восемь лет.

Похоронить Луиса решили рядом с мамой и его отцом, на следующий день после его смерти. В день похорон мне не давали лекарств, по-братски позволив испить всю боль до дна. Проститься с братом собрались Сангре Мехикано практически со всего побережья.

Луис лежал в гробу… такой же худой, каким был в больнице. Но с его лица исчезло выражение муки, и вернулась прежняя красота и покой. Он выглядел так же, каким его знали до несчастного случая. Увидев его в деревянном ящике, предназначенным остаться его домом навечно, я вздохнул с облегчением. Меньше всего хотелось, чтобы его видели жалким и слабым. Луис был самым достойный среди нас, и ему надлежало остаться в памяти собратьев таким, каким его знал каждый в наших кругах. Хавьер позаботился о внешнем виде брата лучше, чем смог бы сделать я, за что я был ему безгранично благодарен. Никто не должен запомнить моего сильного и властного брата как беспомощную тень того, кого звали когда-то Луисом Альварадо.

Я смотрел на брата и никак не мог смириться с тем, что в последний раз вижу его тело. Когда закрыли крышку гроба, моё сердце будто оборвалось в груди, с каждым новым ударом стуча все тише и тише. Гроб до кладбища, как и положено в банде, сопровождал байкерский эскорт, растянувшийся за катафалком на километры. После байкеров следовали люди на машинах, во главе которых ехал Большой Денни. Прощальная речь священника, опускающийся в могилу гроб, шумно падающие на его крышку белые розы, разъезжающиеся люди и звук земли, засыпающей гроб, в котором вместе с братом засыпали мою душу.

Большой Денни позаботился о поминках в самом шикарном ресторане города. Кто — то постоянно выходил с микрофоном и рассказывал истории, которые связывали его с братом. Мне было приятно, что его помнили даже после стольких лет безучастия в жизни банды. Наверное, этим и отличались Сангре Мехикано, что не важно, где ты находишься и в каком состоянии, ты навсегда останешься братом для каждого из нас. Я слушал эти истории и напивался до беспамятства ромом. Боль, пронзившая меня у кровати Луиса в больнице, острым кинжалом резала изнутри, требуя уйти вслед за ним. Последние слова брата блокировались вынужденной пыткой находиться среди людей, прекрасно осознавая, что ни один из них не испытывает и сотой доли обрушившегося на меня горя. Я молча принимал соболезнования каждого подошедшего, кивал в тех местах, когда до меня доходили обрывки их фраз и, не говоря ни слова, оставался сидеть на своем месте, напротив фотографии брата.

—Мне очень жаль, сынок, — присел на соседний стул Большей Денни. — Луис был отличным парнем, и я знаю, все, что он делал в своей жизни, было для тебя.

Да, черт возьми, каждый свой шаг он делал для меня. К горлу подкатил ком, а глаза защипало от непролитых слёз.

— Все мы надеялись на то, что он выкарабкается, но такова его судьба, — положил мне руку на плечо. — Дай время своему горю и не делай никаких глупостей. Время затягивает даже самые глубокие раны. У тебя есть все мы, — обвел подбородком присутствующих в зале. — Ты никогда не останешься один.

От слов утешения хотелось рвать на голове волосы и позволить на улицах выбить из себя все до последнего вздоха. Но сил оказалось ничтожно мало, даже для маленького шага прочь из этого места. Люди разъезжались по домам, а я так и седел в стуле, не моргая смотрел на портрет брата. Визг покрышек на улице выбивался из размеренного ритма дня. Шум и топот вбегающих в ресторан ног вывел меня из оцепенения.

— Ангел! — вбежал запыхавшийся Хавьер. — Нас накрыли копы! Все точки одновременно!

Весь алкоголь моментально выветрился из моей головы. Что означали облавы, не нужно было объяснять тем, кто с самого детства крутился в криминале. Нужно как можно скорее отправить в безопасное место ту, о ком я не вспоминал уже двое суток.

— Марина! — резко вскочил на ноги, выбегая на улицу.

— Уже поздно, Ангел. Уже поздно, — тихо сказал Хавьер.

Мир вокруг вращался как в кресле карусели. Я не пустил Хавьера за руль автомобиля, понимая, что не выдержу ни секунды промедления. Он кричал что-то, пытаясь остановить меня, но я занял место водителя. В ушах звенело от страха не успеть. Машина мчалась словно по узкому туманному тоннелю, в конце которого маячил крохотный огонёк, не желающий приближаться к нам, а всё быстрее убегающий дальше, дразня своим светом. Кровь в висках отбивала барабанную дробь, заглушив все звуки, кроме шипения, как у испорченного телевизора. Сжал челюсть до хруста и стиснул пальцы вокруг руля, впиваясь ногтями в ладони. В голове крутилось: "Обязан успеть". Всё остальное потеряло смысл и фокус, только тот крошечный огонек, к которому рвалась душа и при мысли о котором сердце вновь забилось в бешеном ритме, единственное, что имело значение. Возможность неизбежного погружала в гипноз, вырывающий из этой жуткой реальности. Сигналящие машины, красный свет светофора вытянули из транса, напоминая, куда и зачем я спешу. Чем ближе мы приближались к дому, тем больше я начал прозревать.

— С ней всё в порядке, — посмотрел на Хавьера, тяжело сглатывая, дожидаясь его подтверждения. — Марина дома. Вряд ли копы обыскивали дом?

— Роберто доложил, что дом полностью перевернули, Ангел, — тихо ответил Амиго.

Я крепче вцепился руками в руль, игнорируя все знаки дорожного движения, гнал машину, не разбирая дороги, сосредотачиваясь только на своей конечной цели. В голове мелькали образы Марины, обессиленной и напуганной налётом. Представлял, как копы застегивают наручники на её тонких запястьях, а она, ничего не понимая, пытается узнать у них, что происходит, но в ответ получает лишь грубые толчки в спину, оставляющие синяки на молочной коже. Я сатанел от ярости, думая, что, скорее всего, в этот момент всё происходит именно так, как рисует моё чертово воображение, пока я как черепаха ползу ей навстречу. Я слышал тикающий звук стрелки у себя в голове, отсчитывающий каждую секунду промедления, ненавидя себя и всех окружающих за нерасторопность. Движение начало замедляться, пока полностью не остановилось.

— Гребаные пробки! — ударил кулаком по рулю, выглядывая из окна машины.

— Мьерда, — тихо выругался Хавьер. Следуя моему примеру, открыл дверь и выглянул на улицу.

Затор из машин растянулся дальше, чем дотягивался взор. Надеяться на то, что эта пробка рассосется в ближайшие минуты, не было ни малейшей надежды.

— Бл***ь… — залез обратно на водительское сиденье, покрываясь испариной. Казалось, что весь мир ополчился против меня, мешая добраться до Марины. — Садись на место, мать твою! — прокричал Хавьеру. — Время, Амиго! Уходит время!

— Твою мать, это самый короткий путь, — выругался друг, захлопывая дверь.

— Придется ехать по объездной, — взглянул в зеркало заднего вида. — Чёрт, чёрт, чёрт! — позади нашей тачки выстроилась очередь из машин длиною на сотню метров.

— Мы не сможем выехать отсюда, — помощник снова открыл дверь, оценивая ситуацию позади нас.

— Выходи! — рявкнул на него.

— Что? — не понимая переспросил друг.

— Выходи, мать твою! — выпрыгнул из машины, оставляя позади наш транспорт, пробегая между рядами машин.

— Ангел, а как же тачка? — крикнул вдогонку Хавьер.

— К чёрту тачку, — прорычал, удаляясь все дальше от того места, где застряли с помощником.

Я бежал так быстро, как никогда в жизни до этого момента. Пробегать между машинами оказалось ни чуть не быстрее, чем если бы мы изначально выбрали объездную. Пришлось сокращать путь, запрыгивая на капоты машин, преодолевая металлические крыши, умоляя кого-то там на небесах, чтобы с Мариной все было в порядке. Выбежал к объездной дороге. Огляделся по сторонам, выискивая хоть какой-то транспорт. На глаза попался припаркованный на обочине байк, на который усаживался молодой парень со шлемом в руках. Подбежал к нему, хватая водителя за шкирку и скидывая его с мотоцикла.

— Какого хрена? — попытался возмутиться байкер, но я откинул его на тротуар. — Эй! Этой мой байк, — кричал парень, но я уже завел его мотоцикл, трогаясь с места, — урод!

Решение проигнорировать объездную дорогу показалось абсолютно рациональным. Рванул сквозь ряды стоящих без движения машин, лавируя между замеревшим металлическим потоком. Впереди показались полицейские машины и скорой помощи, перекрывшие всю трассу. "Твою мать!" — выругался про себя, нажав сильнее на газ. Никто и ничто не сможет сейчас остановить меня. Слишком много происходило событий в жизни, на которые я не мог повлиять. Но сейчас жизнь последнего дорогого мне человека, не ушедшего на тот свет, была ещё в моих руках. Даже с целой обоймой выпущенных мне в голову пуль я доберусь до неё во что бы то ни стало. Обогнул машину скорой по самому краю трассы, увидев три столкнувшиеся машины и копов, машущих руками и указывающих мне ехать назад. Крепче взявшись за руль, провернул до максимума ручку газа, игнорируя полицейского стоящего на пути. Пусть этот ублюдок только попробует меня остановить, и мне будет плевать на вытекающие из этого последствия. Никто не сможет встать на моём пути к единственному свету, способному осветить тьму, окружающую меня. Увидев мою решимость, он полез в кобуру за стволом, но я направил байк прямо на него, сгоняя с пути. Не успев достать ствол из кобуры, он упал в сторону, откатываясь подальше. До дома оставалось проехать лишь один район. Всё моё существо молило о свободном пути. После затора на трассе не встретилось не единого препятствия. Через пару минут я затормозил перед воротами собственного особняка, бросая байк на асфальт. Только заметив моё приближение, охрана сразу же открыла ворота, не дожидаясь, пока я дойду до металлического ограждения. Взбежал вверх по ступенькам, распахивая входную дверь.

— Марина, — крикнул, вбегая внутрь.

В гостиной все действительно оказалось перевернутым, напоминая больше поле сражения, чем жилой дом. Книги с полок разбросаны по полу, вазы перевернуты, даже подушки с дивана и те раскидали по полу гостиной. Не задерживаясь ни на секунду на первом этаже, кинулся вверх, к спальням.

— Марина! — снова крикнул, надеясь услышать её ответ.

Внутри все стянулось в тугой комок. Тревога, накатившая на меня с момента известия об облаве, медленно расползалась по всему телу, отвечая на мои сомнения. Я знал, что Марины здесь нет, но отказывался в это верить, упрямо преодолевая ступеньки. В груди все клокотало от волнения и бессознательного страха.

— Марина! — снова позвал её. Я ожидал, что появится хотя бы кто-то из моих ребят. Но на удивление после облавы в доме не осталось ни одного человека, который смог бы рассказать о произошедшем. На втором этаже вбежал в её комнату, но она, как я и подозревал, оказалась пустой. Эти мудаки перерыли всё вверх дном, к чему прикасались руки моей нежной девочки, раскидав всю её одежду и даже бельё по полу. Глаза заволокла багровая пелена, стоило представить, как эти ублюдки дотрагивались грязными ручищами до её шелковой кожи, пачкая своими прикосновениями и причиняя боль. Я знал, что собственноручно убью каждого, кто посмел до неё дотронуться.

— Марина! — снова прокричал на весь дом, заглядывая в свою спальню.

Перерытая постель, раскиданное содержимое тумбочек и валяющаяся по полу одежда из гардеробной комнаты.

Я обежал каждую чертову комнату на втором этаже, выкрикивая её имя, но так и не услышав ни звука в ответ. Исследовал каждый гребанный перерытый уголок на первом этаже и даже весь подвал. Но Марины нигде не было. "Неужели её забрали копы?" Вместо ответа на мой вопрос в нагрудном кармане пиджака завибрировал телефон. Достал его, надеясь, что это она, но на дисплее высветилась довольная рожа Хавьера.

— Мьерда! — выругался, нажимая на зеленую кнопку. — Что тебе? — рявкнул, продолжая как невменяемый рыскать по комнатам в поисках малейшей подсказки её местонахождения.

— Мне звонили из клуба… — несмело начал он. — Ангел, она вышла сегодня на работу… — в трубке повисла гробовая тишина.

— Что за бред, Хавьер? Как бы она смогла выйти на работу, если я запретил выпускать её за пределы особняка? — в его словах совершенно не было логики. Ни один из моих ребят, находясь в здравом уме, не выпустил бы её за порог. — Должно быть, её повязали копы, я должен узнать у охраны, — направился к выходу, наконец-то вспомнив об оставшейся охране и камерах наблюдения.

— Бл***ь, Диего! — закричал Хавьер. — Послушай меня хотя бы одну секунду! Она была в клубе перед облавой!

— Нет! — замер на месте, отказывая верить услышанному. — Охрана не выпустила бы её, — решительным шагом, двинулся к будке секьюрити.

— Твою мать, чертов упрямец, она была там сегодня и собиралась выйти на сцену! — в голосе друга послышалось отчаяние.

— Если Марина была там, то где она сейчас? — страх холодными щупальцами расползался по телу, сковывая движения.

— Прости, Ангел… — тихо проговорил помощник. Его "прости" надорвало невидимую нить внутри меня, поддерживающую веру. — Прости… я бы хотел, чтобы это оказалось неправдой… — остаток фразы я не услышал, выронив из рук телефон, побежал к гаражу, запрыгивая на байк. Надежда. Снова в моей груди возродились это наивное чувство, ведущее дальше, заставляя игнорировать все доводы разума. Без промедления покинув дом, направился к клубу, в который не так давно привел Котёнка в качестве наказания. Во что бы то ни стало, я собирался удостовериться в том, что проинформировавший Хавьера урод ошибся. С ней все в порядке! Она у копов или воспользовалась моментом и просто сбежала от меня. Но с ней определенно все хорошо. Ярость перекрывала все прочие эмоции, требуя уничтожить ублюдка, вздумавшего морочить мне голову и заставить поверить в эту чушь, согласно которой Марины уже не должно быть в живых. От одной мысли об этом ладони покрылись холодным потом, а сердце остановилось на несколько мгновений, не желая биться вновь. За секунду ярость превратилась в липкий ужас. С меня достаточно потери Луиса. Сегодня я хотел лечь рядом с ним и слушать звук засыпаемой на крышку гроба земли. Потерять единственный огонёк, способный осветить кроваво-серый мир — выше моих жизненных сил. Я уничтожу тех, кто придумал эту идиотскую шутку! Буду медленно наслаждаться болью каждого, решившего возможным играть на чувствах Ангела. Но прежде обязательно найду Котёнка. Найду и никогда больше не отпущу от себя ни на шаг. Гнев с новой силой завладел мной, требуя крови.

Ещё издали заметил непривычно темное серое здание клуба. Над входом не горела даже вывеска, заманивая розовым неоном похотливых кобелей. У дверей не крутилось моих людей, курящих травку и обсуждающих девочек. Вокруг царила глухая пугающая тишина, а напряжение в воздухе можно было разрезать ножом. Здесь явно произошло нечто страшное. Только я уже знал, что именно. Перешагнув порог клуба, я замешкался, покрываясь мурашками, от недопустимости тех ответов, которые смогу получить внутри. Но тревога с каждой секундой оказаться от Марины дальше подтолкнула сделать шаг внутрь, окружая абсолютным мраком.

Никогда прежде в наших заведениях не было облав, но каждый имел чёткую инструкцию выполнения действий. Многие танцовщицы в клубах были незаконно переправленными девушками из стран латинской Америки и восточной Европы. Все они являлись рабынями, танцующими и продающими своё тело. Многих подсаживали на героин, затуманивая сознание и гарантируя их привязанность к месту и к нам. Некоторых просто продавали с торгов. Их дальнейшая судьба никого и никогда не волновала. Но в случае, если копы смогут доказать, что мы торгуем живым товаром, всей банде грозила решетка. Чтобы избежать возможного наказания, каждый из Сангре Мехикано знал, во время облавы следует избавиться от всех девочек. До единой.

Мёртвая тишина и мрак, пропитавший это место насквозь, обступили меня со всех сторон. В нос ударил резкий запах алкоголя, заполнивший воздух. Перевёрнутые столы и стулья, раскиданные повсюду подносы и разбитые бутылки.

— Где все? — крикнул, быстрым шагом минуя основной зал. На мой зов отозвался только хруст разбитого стекла под ногами. — Где хоть один человек в этой чертовой дыре? — прокричал, направляясь к гримеркам.

Злость сменялась яростью, обжигая изнутри словно ртуть. Я не мог понять, какого хера ни один из сотрудников клуба не остался, чтобы навести порядок. Ведь если успели избавиться от девочек, то для остальных не существовало совершенно никакой опасности. Другое дело, если об облаве не успели предупредить заранее. В это мгновение в душе промелькнула вспышка, заставляющая сердце биться быстрее. Я безумно, до дрожи захотел всем своим существом, чтобы последняя версия оказалась правдой. Даже тень идиотской мысли о возможном выходе Марины сегодня на работу развеялась в прах. Плевать на суд, к черту тюрьму и невозможность освобождения, только пусть с ней все будет в порядке.

Шорох, донёсшийся из кабинета управляющего клуба, заставил моментально напрячься, следуя в его сторону. Приоткрыл дубовую дверь, распахнуть настежь не позволяли предметы и бумаги, валяющиеся грудами под дверью.

— Пол, это ты? — спросил, протискиваясь в образовавшийся проход.

— Да, сеньор Альварадо, — послышались медленные шаги управляющего.

— Какого чёрта все провалились сквозь землю? — перешагнул гору бумаг, лежащих на полу. Поднял голову, встретившись лицом к лицу с управляющим.

— Была облава, — Пол посмотрел на меня уставшими, потухшими глазами.

— Успели выполнить инструкции? — казалось, сердце так громко бьется в груди, что его можно услышать на улице.

— Все до единой, — опустил взгляд мужчина.

— А Марина, Пол? — подошел ближе к нему. — Мне сказали… — во рту пересохло. Провел языком между губами, — она была сегодня здесь…, — от ужаса, медленно расползающегося по телу, становилось трудно дышать. Одно его слово — и уже никогда я не смогу собрать себя воедино. — Где она? — затаил дыхание, дожидаясь ответа.

Время вокруг остановилось, цепляя меня своими беспощадными щупальцами, заползая мне в рот и нос, не давая сделать вздох или выдох. Словно в замедленной съемке, я видел, как Пол поднял голову, видел его медленный кивок головы, видел, как шевелятся его губы, но не услышал и звука. Тело превратилось в желе, не желающее подчиняться мозгу. Я напрягался, чтобы услышать его "нет", но вместо этого, словно сквозь густой слой ваты, доносилось размытое "да". Оцепенение, продлившееся целую вечность, начало отпускать и через секунду Пол висел прижатый к стенке.

— Ты лжёёёшь, — кричал я ему в лицо, передавливая предплечьем горло.

Меня трясло как в лихорадке, а в венах вместо крови забурлила ненависть.

— Ты — мелкий кусок дерьма! Как ты мог позволить её отправить со всеми?! Ты знал, что она моя! Ты знал! — кричал, все сильнее надавливая на его шею.

Пол схватился ладонями за мою руку, пытаясь её отнять.

— Я сжжжигал док — ууу — менты, — прошипел управляющий.

— Чёртов ублюдок! Плевать на документы! — прижался лбом к его, прожигая его взглядом. — Во всем этом гадюшнике только она была единственным сокровищем! Без нее я самолично спалю тебя вслед за документами, — рычал ему в лицо, не давая вздохнуть. — Куда их отвезли? — ударил Пола головой об стену.

— Я— я— я, — шипел он.

— Ну же! — ещё раз ударил затылком о стену, чуть ослабевая нажим на горло, давая возможность ответить.

— На пустырь в сторону Байкерсфилда, — закашлялся управляющий.

— Как ты мог, Пол? Как ты мог? — поставил его на ноги, всматриваясь в глаза. Наклонил шею на бок, щелкая позвонками на шее.

Схватил его голову и резко повернул вправо до щелчка. Тело управляющего бездыханно упало на пол.

Пошатываясь, на негнущихся ногах, спотыкаясь о предметы и опираясь о стены, вышел на улицу. Дышать стало невыносимо больно. Дыра, разверзшаяся после смерти брата, поедала меня изнутри, разрывая на части от боли, заполнившей каждую клеточку тела. Собственный организм больше не слушался меня, стремясь упасть где-то и никогда больше не вставать, сгнивая вместе с этим чертовым миром. Но на задворках сознания оставалась крохотная надежда, что смогу найти Марину ещё живой. Не знаю, откуда брались силы поддерживать это смехотворное ощущение. Чудом достигнув байка, тронулся в указанном Полом направлении. Отчаяние, словно тысяча острых ножей, пронзало меня, заставляя истекать изнутри кровью и лишь крохотная искорка тускло горела в глубине сознания. Но позволить себе поверить, что Марина жива было хуже самоубийства. Разум не мог мне разрешить надеяться найти Котёнка ещё дышащей, а потом увидеть бездыханное любимое тело. Но решимость найти её и похоронить так, как того заслуживает женщина, заставившая моё сердце биться с ней в одном ритме, заставившая поверить в будущее и снова вспомнить, что такое любить. Только я виноват в её смерти. Отвращение к себе, своему упрямству и гордости покрывало тухлой слизью изнутри, заставляя задыхаться от собственного смрада. Почему я не дал ей второго шанса? Какого чёрта решил наказать эту светлую девочку такой унизительной и недостойной работой? Почему не привязал к себе и не потащил на похороны? Как теперь жить дальше? Для кого? По щеке пробежала капля, сползая с подбородка, сменяясь жгучими солеными ручьями. Я позволил слезам катиться по лицу, смывая последнюю надежду на жизнь.

Дорога заняла целую вечность. Когда я прибыл на место, вокруг царила непроглядная тьма. Слышался вой койотов и стрекот цикад. Я знал, где должно быть место захоронения девочек, но его поиски заняли какое — то время. Съехал с магистрали в лес, отыскивая место, предназначенное для этого случая. Наконец-то увидел притоптанные кусты и свежевырытую землю. Спрыгнул с байка, кинувшись к темной земле, руками раскидывая её в стороны. Все звуки, свидетельствующие о том, что я ещё жив, заглушило собственное шумное дыхание. Раскидывал чертову землю, сдирая руки в кровь, но так и не добравшись ещё ни до единого тела. Пальцы впивались в землю, сгребая её в пригоршни и откидывая в сторону. Погружал ладони в холодную почву, пропитанную смертью, и осыпал ей окружающий меня лес. Я засовывал руки по локоть, пытаясь выгрести как можно больше земли из могилы и наконец наткнулся на обнаженную руку. Упал на колени, быстрее откапывая найденное тело, перед глазами пронесся образ Котенка в бордовом платье и скучающим видом. Глухие удары сердца отдавались в каждой части тела, застревая в горле, не позволяя вздохнуть, не захлебнувшись от жуткой боли. Страх, нетерпение, отчаяние, мука — все смешалось воедино. Марина, улыбающаяся, нежно дотрагивающаяся до меня, стонущая, светящаяся от счастья и раздавленная горем пронеслась перед глазами, позвав меня за собой.