Глава 12

Алеся

Легко сказать «туда» – деревья стояли частоколом, переплетаясь с кустами боярышника и шиповника. За спиной загорелся свет. Я обернулась – городской… Ярослав держал на ладони огневик, выразительно глядя на куст.

Я потянулась к магии – сбить заклинание. Остановилась в последний миг. По всему выходило, что городской сильнее меня и второй раз застать себя врасплох не позволит. Как бы мне потом не корчиться в откате от разрушенной магии.

– С ума сошел! Сушь стоит которую неделю, полыхнет – весь лес сгорит, и мы вместе с ним. Убери!

Огневик уменьшился до свечного пламени.

– Сушь, говоришь, стоит? – нехорошо ощерился Ярослав. – Ты затем мальца искала? Убить и по четырем полям закопать?

Я всплеснула руками.

– Конечно! В деревне же детишек мало! Надо именно этого полночи у русалки отбивать, чтобы потом зарезать! У вас, городских, магия да электричество совсем мозги высушили?

– Ты сама городская, если факультатив по боевой брала!

– Я – деревенская. Здесь родилась, здесь и помру.

– С чего бы тебе умирать? – фыркнул он.

Я усмехнулась.

– А ты, никак, вечно жить собрался.

Он поморщился, на лице промелькнуло что-то вроде раскаяния.

– Я тебе обязан.

– Ничем ты мне не обязан. Я себя спасала. И Матвея. Поэтому хватит лясы точить, – огрызнулась я. Посмотрела на центр поляны, где жалкой кучкой лежал хворост. – Я же тебе велела костер развести, чтобы Матвей к нему мог выйти!

Ярослав дернул щекой.

– Нашлась командирша. Не буду я, мужчина и маг, у костра сидеть, пока ты по лесу бродишь. Вместе пойдем. Нитка твоя наверняка быстрее на мальца выведет, чем он сам к костру выйдет.

– А не боишься, что злая ведьма тебя зажарит да сожрет? – не удержалась я.

– Я старый, жесткий и вонючий, потому что не холощеный. Подавишься.

Щеки зарделись.

– Старый – это точно, – буркнула я. – Насчет остального поверю на слово.

Он снял куртку и накинул мне на плечи. Запахнул, прежде чем я успела возмутиться, и сказал:

– После боярышника от твоей рубашки одни лоскуты останутся.

Парусина пахла дымом, хвоей и каким-то городским одеколоном. Этот запах окутал меня, почему-то успокоив. И ничего не вонючий. Захотелось завернуться в куртку поплотнее, но я покачала головой и стянула ее с плеч.

– Выверни и надень наизнанку.

А сама села переобувать башмаки с правой ноги на левую.

– Зачем? – спросил Ярослав, держа куртку в руке и старательно глядя куда-то поверх моей головы.

– Леший путает тех, кто одет как обычно. А неправильное путает его самого.

Он послушался.

Не знаю зачем, я добавила:

– А от суши мы реку третьего дня опахали. Должно помочь.

– А если не поможет? Сколько времени прошло?!

– Должно помочь, – повторила я. – Ты же городской, знаешь, что с чистого неба дождь не прольется. Пока Перун тучи соберет, пока Стрибог их пригонит… По всему видно было – утром ветер поднимется.

– А если нет? – зачем-то уперся он.

– Вот тогда и думать будем, – проворчала я. – А сейчас дела поважнее есть.

Ярослав надел куртку наизнанку и ахнул: куст боярышника расступился, словно живой, открывая проход.

– Действует!

Я кивнула, не торопясь радоваться. Слишком просто все получалось. А городской вдруг обнял меня со спины. Я вскрикнула, дернулась.

– Тише ты. – Он обернул вокруг меня полы своей куртки. – Мало ли…

Я ругнулась про себя, но он крепко держал меня под грудью – не вырвешься.

И то ли чутье мое было право, то ли городской накаркал, но едва мы ступили в проход между расступившимся боярышником, ветви хлестнули. Ярослав успел выставить локоть, закрывая мое лицо, выругался. Я охнула: колючая плеть впилась в ногу.

– Не дергайся, – приказал он. – Щит.

Полупрозрачное сияние окутало нас, отсеченные ветки рухнули, разорвав мне подол. Мелкими шагами мы пробрались сквозь кусты. Ярослав оглянулся. Проглотил ругательство. Я тоже обернулась, воспользовавшись тем, что он меня выпустил, и тоже едва сдержала брань. Исчезла сплошная стена. Деревья и кусты вокруг поляны вернулись на свои места. Как будто ничего и не было.

– Он играет с нами, – прошептала я.

Городской кивнул. На его скуле темнела глубокая царапина. Он стер кровь, посмотрел на пальцы.

– Хорошо, что не в глаз. – Поднял взгляд на меня. – Это ему нужно? Кровь?

Я пожала плечами. Расцарапанную лодыжку саднило.

– Ты добавила своей крови на нить, – продолжал расспрашивать Ярослав. – Может быть, и мне нужно?

– Нет, это моя ворожба и моя жертва.

– Жертва, значит. И память о «его» улыбке тоже?

В груди стало пусто.

Память о его улыбке.

Я знала, что пытаться вспоминать бессмысленно: жертва принесена, обратно не вернуть. Но разум – нет, даже не разум, душа старалась вспомнить. Там, где был вечный мой укор, теперь зияла пустота. Я помнила светлые кудри. Серые глаза – ставшие стальными, когда он смотрел на меня в последний раз. Ввалившиеся щеки, которые сделали лицо куда суровей – хотя куда уж суровей? Жесткую линию губ.

Но как они складывались, когда он улыбался? Какими были его глаза, когда я увидела его в первый раз? Увидела и задохнулась, когда его взгляд на миг остановился на мне. Каким он был?

Ничего.

– Да, – выдавила я.

Хозяева на мелочи не размениваются. И эта жертва далась мне куда тяжелее, чем растраченные силы, когда я пыталась вытащить Козьму.

– А кто «он»? – полюбопытствовал городской.

– Не твое дело.

– Да похоже, мое, раз я в этом увяз по уши.

– Нет. Хочешь помочь – помогай. А в душу мне не лезь, все равно не пущу.

Но как же мне теперь самой не пытаться вспомнить?