Глава 17. Конец всему — всему начало
Июль, 25 число
Я укололась иглой и сунула палец в рот. Вкус железа на языке напомнил детство, когда с ранки кровь слизывали, чтобы она остановилась. Рядом сидела Забава и тоже шила. Она мне напомнила, что приданое для малыша надо сделать своими руками. Голуба ворчала, ворочая ухватом горшки в печи. Мыська пела песенку, укачивая Волеха, а Отрада уже сопела в люльке, которую сплёл для неё добрый дядька Бусел — мастер на все руки. Бер шастал по лесу, добывая дичь. Мужики работали на ферме, а Могута в кузнице.
Жизнь текла своим чередом.
Мы радовались ей: простой, незамысловатой, рутинной. Никаких потопов, никаких драконов. Только лето, деревня, ожидание ребёнка.
Последний стежок, и я завершила распашонку. Швами наружу, как научила мама, из тонкой фланельки, хотя Забава и ворчала, что не лён, малюсенькая, словно игрушечная, распашонка вышла просто шедевральной. С учётом того, конечно, что это был мой первый опыт шитья!
Сложив шедевр пополам, сказала Забаве:
— Ну всё, пошла я к Оле.
— Не шей много, Рудушка, ты непривычная, — отозвалась золовка и перекусила нитку зубами. — Иди уж, к ужину ждём тебя.
Я чмокнула её в щёку и, бросив распашонку на крыльце, вышла на улицу.
Два месяца скоро, как я работала над Олиной проблемой. И вчера, наконец, добилась сращения нервов. Правильных нервов. Но у Оли никаких подвижек не случилось. Я, конечно, не ждала очень быстрого результата. А обида всё равно осталась.
Я же так старалась!
Позвонив в калитку, которую починили спецы седьмого июля после праздника всей нечисти, прислонилась к столбу, ожидая. Вскоре зажужжал зуммер, я толкнула металлическую решётку и вошла на территорию. Анна Михайловна, подбоченившись, встречала меня на крыльце. Я изобразила на лице улыбку и сказала:
— Добрый день, Анна Михайловна! Как дела?
— Добрый день, отлично наши дела, а как ваши?
Я вспомнила, как Бер приходил в гости к Лагутину, как Анну Михайловну познакомил с домовым, который немного облагородился с тех пор, когда я начала ему выставлять угощение в ночь, как воздействовал на экономку своим нечистьим обаянием и уговорил принять меня как должно. А что? Я тоже имею право на личный комфорт! Теперь Анна Михайловна со мной общалась любезно и вежливо. Наверное, даже чаю бы предложила, если бы я не прошла сразу к Оле. А тут ещё и Силки прыгнула мне на ноги:
— Здравствуй, бывшая хозяйка! Хочу гулять!
— Иди подлижись к Анне Михайловне! — ответила я и вошла в комнату Оли. — Привет. Как сегодня настроение?
— Не так чтобы, — ответила за больную сиделка Ирина. — Сегодня мы грустные.
— Оль?
— Чего? — буркнула та. — Отстань.
— Оля, ты не веришь?
— Нет.
Я села в кресло рядом с кроватью, почухала за ушами Силки. Сказала осторожно:
— Надо надеяться.
— Нет больше надежды, — жёстко ответила Оля.
— Плохо, — фыркнула я, кивая Ирине. Та отступила, давая проход. Я подошла к Оле, согнала Силки с кровати, сказала:
— Если нет надежды — ты умерла.
Оля вскинула на меня взгляд настороженных глаз, и я рассмеялась, не глядя на сиделку:
— А я вижу, что ты живая. Так что надежда есть всегда. Давай-ка попробуем восстанавливающий массаж.
Ирина помогла мне откинуть одеяло, и я начала разминать левую Олину руку от пальцев до локтя. Сиделка делала то же самое с правой рукой, и мы двигались симметрично. Оля молчала, глядя в потолок. Через несколько минут она поморщилась:
— Больно.
— Где? — не поняла я сразу, а потом остановилась и внимательно посмотрела на девушку: — Оля, повтори, что ты сказала! Где больно?
— Ты делаешь мне больно, — вежливо объяснила она. Похлопала глазами и сообразила сама: — Ой! Мне больно в руке! Это что… оно?
— Оно.
Надавливая на кожу, я провела по предплечью Оли, наблюдая за её реакцией. Девушка снова скривилась, но теперь уже радостно:
— Вот тут! Это что? — она скосила глаза и воскликнула: — Я чувствовала, что запястье!
— Видишь, я же говорила, — с улыбкой сказала я ей. — Пока только запястье, а потом оживёт и остальное тело. Скоро ты будешь ходить, Оля.
— Спасибо, — пробормотала девушка, и я увидела, как по её щеке из уголка глаза скатилась слеза. Ответила весело:
— А вот реветь не надо! А ну, Ирина-свет-батьковна! Поднажмём-ка с массажем!
Домой я вернулась аж в пять вечера. Меня оставили на обед, приехал Лагутин, мы долго радовались Олиным успехам, а потом беседовали с бизнесменом о моих мужчинах, которые уже завоевали авторитет на ферме. Лагутин предложил выделить нам ещё один дом, чтобы мы не сидели друг у дружки на головах. Я с радостью согласилась. И правда, у нас уже три полноценных семьи, а если ещё и Чернава замуж выйдет… Голубе проще, её дед Петрович давно зовёт переезжать к нему, да повариха не хочет нас бросать. Говорит: совсем без неё похудеем, отощаем и озвереем.
Дома меня ждал вкусный ужин из жареных на вертеле птиц. Что за птицы и как Бер их добыл, я выяснять не стала, просто поела с удовольствием. А потом вышла на крыльцо, кряхтя, как старая бабка, и придерживая живот, присела на ступеньку. Скоро срок рожать. Наверное, надо перебраться к маме в Москву… Поближе к роддому всяко лучше. * А то прихватит здесь, скорую ждать придётся. Как к этому отнесётся Ратмир, не знаю. В последнее время он меня постоянно держит при себе…
Кот спрыгнул с перила ко мне под бок, сел рядом, обернув хвостом лапы, и сказал лениво:
— А я вчера мышку поймал.
— Молодец, — таким же расслабленным тоном похвалила я его. — Съел?
— Нет, собакам отдал.
— Ну и дурачок.
— Слушай, подруга большой женщины, мне не по себе.
— Чего это вдруг?
Я протянула руку и погладила котика по голове. Он зажмурился, встопорщил усы и муркнул:
— Грядёт что-то.
— Ещё одна Велесова ночь?
— Если бы.
Кот зевнул и плюхнулся боком на тёплые ступеньки, сказал сонным голосом:
— Что-то очень-очень плохое.
Очень-очень плохое меня совершенно не устраивало. Поэтому я сказала коту строгим тоном:
— Перестань каркать, ты не ворона.
— Я котик, — мурлыкнул тот. — Я чувствую поветрие, и оно мне не нравится.
— Ладно, рассказывай, что там грядёт.
— А вот этого я не знаю.
Он подставил мне пушистое пузико, и я с удовольствием зачесала его, погружая пальцы в жирненькую шерстку. Общение с котом доставляло удовольствие. Пусть болтает. Грядёт что-нибудь — разберёмся. С нечистью же разобрались в Велесову ночь…
Ветерок пригнал дым из бани. Я вдохнула его с наслаждением, зажмурилась, представив, как Ратмир моется сейчас после работы. С ним и другие мужики, но их представлять я не собиралась. Только своего мужа, любимого, отца моего будущего ребёнка. Князь голышом в облаках раскалённого пара… Отросшие волосы, мокрые, липнут к плечам. На усталом лице капельки воды…
Скорей бы он уже помылся. Остро захотелось прижаться к разгорячённому телу, обнять, ощутив крепкие мышцы под ладонями, похвастаться успехом с Олей… Лечь к нему под бок на жёсткую кровать, удобно устроившись спиной к его животу. Не это ли и есть простое счастье?
Я сидела и смотрела на закат, лениво почёсывая мурлычущего кота по пузику, когда мужики, наконец, закончили мыться. Ратмир вышел из бани первым, и я поднялась с крыльца, сделала несколько шагов навстречу мужу. Он улыбнулся, подошёл, обнял — как мне и хотелось, крепко и нежно. Сказал:
— Руда, любая моя. Как славно, что ты у меня есть.
— Славно? — фыркнула я ему в плечо. — Не думаю, что наши приключения можно назвать этим словом!
— Ты спасла мне жизнь столько раз, что даже считать не хочу. Ты показала мне другое время и самоходные… машины! Ты рядом несмотря на то, что я уже не князь и земель у меня нет.
Я только рассмеялась счастливо. Эх, мой муж, мой князь! Какая мне разница, есть у тебя земли или нет? Главное, что ты сам рядом со мной, живой и здоровый.
В животе родилась болезненная судорога. Я подумала, что колика, но она не прошла сразу, а затянулась на несколько секунд. Стало странно. Даже не страшно, а волнительно. Неужели уже? Вот это вот — началось? Скоро я прижму к себе своего сына? И отстранилась от мужа, глянула ему в глаза:
— Ратмир, мне кажется, что лучше будет, если я на некоторое время переберусь к маме в город.
— Пошто? — удивился он и нахмурился: — От меня уйдёшь?
— Ну нет же. Просто рожать лучше в больнице, а её надо ещё найти, подписать договор… Ну и скорая! Там меня папа может отвезти в роддом, а тут дожидаться машины придётся не знаю сколько часов!
— Дома родишь, как все бабы, — сказал он неуверенно. Да, со мной нельзя быть уверенным ни в чём, любимый.
— Дома я рожать не буду. Если есть выбор — поеду в роддом.
— Делай, как знаешь, — вздохнул он. — Но я поеду с тобой. Не оставлю одну.
— Не одну, а с родителями, — поправила его, но Ратмир упрямо повторил:
— С тобой поеду.
— Ну ладно, поедем вместе.
На душе стало тепло и ласково, словно солнышко передумало закатываться, снова выглянуло и согрело меня изнутри. А к солнышку приложился Валя со своим грузовичком, который зарулил во двор, распугав собак, и высунулся из кабины:
— Э, князья! Прымай бамаги!
— Какие ещё бамаги? — насторожилась я и, переваливаясь с боку на бок, как самка пингвина с яйцом, пошла к машине. Валя спрыгнул с подножки и протянул мне пачку красных книжечек с золотым тиснением на обложках:
— Во! Теперь можно и договора трудовые заключать, а то Илья Андреич не любит беспорядка!
— Паспорта! — восхитилась я. — Ура! Валя, спасибо!
— Да мне-то за что? Вот, привезли в участок, я вам подвёз. Тут надо расписаться в ведомости… Щас.
Мужчины мои подтянулись к грузовику, Ратмир спросил:
— Это чего такое?
— Это, мой милый князь, удостоверение личности, — торжественно объявила ему я. — Теперь у вас у каждого есть своё! Теперь вы полноценные граждане Российской Федерации!
Разумеется, Тишило высказал очень ценное мнение:
— Пошто нам? Без этих стоверений жили всю жизнь, и всё было хорошо.
— А теперь будете жить с ними. А вдруг тебя спросят: кто ты, мил человек? Тишило? А чем докажешь?
Он молча смотрел на меня — с прищуром, с недоверием. А я раскрыла одну из книжечек, вторую, нашла его паспорт и показала:
— А ты ему скажешь — вот, смотри, фото моё и написано: Тишило Волков. Всё, вопросов нет, проходите по своим делам, гражданин Волков.
— Волков сын, — упрямо поправил он меня, а я вздохнула:
— Да уж объясняла вам всем. Волков сын не пишут в паспорте. Пишут просто Волков.
Валя только молча фыркал от смеха, раскуривая сигарету. Ратмир протянул руку:
— Давай, Руда, будем хранить эти стоверения.
— При себе иметь нужно, — строго сказала я, пока раздавала каждому свой паспорт. — А особенно в городе.
— Как скажешь, так и будем делать, — Ратмир обвёл взглядом свой малочисленный народ и внушительно повысил голос: — Все поняли?
— Да поняли, чёж не понять? — буркнул Тишило.
— Вот и хорошо.
Валя звякнул авоськой в машине и нерешительно спросил:
— Так что, может, отметим это дело? Я тут привёз вот…
Я сунулась глянуть и возмущённо воскликнула:
— Ты с ума сошёл?! Спаивать мне будешь мужиков? Нет уж! Вези это отсюда и сам бухай!
— Ну по чуть-чуть то можно… — растерянно пробормотал Валя. Я отрезала:
— Нельзя!
— А пошто нельзя? — заинтересовался Ратмир. — Что это?
— Это отрава, замаскированная под алкоголь, — фыркнула и прижала ладони к животу — снова потянуло.
— Да чего тут пить-то, — пробормотал Валя. — Три бутылки водки на всех — это ж слёзы!
— Они непьющие, Валентин, — строго сказала ему. — И таковыми останутся, пока я жива.
— Ну пивка-то можно? — жалобно спросил он.
— Пивка… Пивка можно. Но купи хорошего. Не ослиную мочу, но послабее, понял?
— Понял! — повеселел Валя. — Поехал в магазинчик, скоро буду!
Судорога в животе прошла. Теперь я была уже уверена, что это схватка. Но не настоящая ещё, подготовительная. По срокам мне рожать через две недели — УЗИ установило, однако ребёнку не прикажешь. Когда захочет появиться на свет, тогда и появится…
Я оперлась на руку Ратмира, морщась от боли в ногах. То отёки, то мурашки, когда ж уже всё закончится?
И вздрогнула.
В воротах, куда выехал грузовичок, мелькнула яркая цветастая юбка из тысячи оборок.
— О нет, только не она, — обречённо сказала я. Ратмир бросил взгляд на цыганку и враждебным тоном крикнул:
— Уходи! Нечего тебе тут делать, ситарка!
Она — та самая молодая, обвешанная монисто и бусами — рассмеялась задорно и обратилась ко мне:
— Что же ты, Руда, собралась уехать? Куда? От меня не скроешься!
— Рожать я собралась, — ответила ей осторожно. Зачем она пришла? Хочет забрать ребёнка? Так он ещё не родился…
— В больнице, небось? Не надо тебе туда. Ты родишь сама.
— Это уже не твои заботы. Я хочу и буду рожать в больнице!
Ратмир крепче обнял меня одной рукой, другой махнул цыганке:
— А ну, не приближайся! Уходи, а то костей не соберёшь!
Она повела глазами так, что мне стало страшно. Вот оно, о чём кот говорил… Оно сейчас случится.
— Неблагодарные вы твари, — вздохнула цыганка. — Я вас выбрала, вы наследники первой жизни, вы избранные! И прогоняете мать свою, прародитель…
Она взмахнула руками, как дирижёр, и на миг мне показалось, что сейчас грянут скрипки в похоронном марше. А потом меня словно лишили возможности двигаться и говорить. Засунули в желе. Знаете, такое желе из желатина, из говяжьих костей, щедро сдобренное сахарным сиропом… Нет, я могла двигаться, но о-о-о-очень медленно. И все мои люди — тоже. Ратмир застыл, обнимая меня, и вскоре его рука стала давить на плечо, словно была отлита из бетона.
Я крикнула, а оказалось — что протянула, как диктофон с багом, растягивая слова:
— Что ты дела-ае-ешь?
— Да ты настоящая наследница, — фыркнула цыганка. — Даже тут не подчиняешься моей воле! Ну да ладно, я тебя и такой ценю… Так, что тут у нас?
Она принялась обходить моих мужчин по кругу, цыкая языком, поводя ладонью перед лицами. Бормотала при этом:
— Хорош… И этот хорош. Ох, отличный экземпляр! Нет, этого не надо… А этого берём… Теперь бабы.
Она встала посреди двора и сказала громко:
— Бабы, выходи!
Я глянула на дом, скосив глаза, и увидела первой Забаву, которая вышла во двор, а за ней — Голубу, Мыську с обоими детьми на руках, Дару, Чернаву, Вранку… Они шли с пустыми глазами, как зомби, послушные воле первой жизни. И мне стало по-настоящему страшно. Ведь это манипуляция сознанием! Как знать, как манипулировали мною! Как знать, не было ли решение уходить из Златограда или идти к Мокоши — решением первой жизни?
Цыганка показалась мне покупательницей на рынке лошадей. Разве что рты не раскрывала бабам и зубы не проверяла. А так проверила по полной программе. Забраковала Мыську и Голубу, а остальных одобрила.
И мне снова стало страшно.
Как так?
Она выбирает, кому жить, а кому умирать?
Я не согласна!
Я ринулась к цыганке, беспомощно перебирая ногами и руками в тягучем желе, но не продвинулась больше, чем на сантиметр. Цыганка засмеялась весело и задорно, как только она умела:
— Ну-ну, Руда, не борись против того, что сильнее тебя!
— Кто-о-о ска-аза-ал, что-о ты-ы си-ильне-ее-е ме-еня-я…
— Я создала тебя. Я создала твоих предков. Я сильнее вас всех.
Она сильнее, сука. И правда… Вот, может нас в желе засунуть!
Цыганка раскинула руки и засмеялась снова — свободно и властно:
— Я начало всего! Я всего конец! Я всё могу, а вы и не знаете, что всё, что происходит в ваших маленьких жизнях — моих рук дело!
— Ты не можешь быть демиургом, — медленно сказала я.
— Я не демиург в том смысле, который придаёте вы, люди, этому слову.
Цыганка посерьёзнела и взмахнула рукой:
— Марш все, кого выбрала, к менгирам.
— Куда? — озадачилась я. — Зачем к менгирам?
— Там хорошее место, Руда. Духовное.
— А Мудрый Кайа? Ты его тоже подчинишь?
— Я не могу пока подчинять духов, — фыркнула цыганка. — Но могу их изгнать.
Мне стало совсем плохо. Мало того, что терзал демон сомнений в себе, так ещё и мышцы отказались подчиняться, повинуясь взмаху руки цыганки. Как я ни старалась усмирить ноги, они всё же пошли со двора. Как я ни старалась, не смогла противостоять. Ноги сами повели меня за двор, туда, где дорога, где травы для покоса, где кусты на речке…
А рядом шёл Ратмир.
А поодаль — Тишило, Бусел, Мечко. И Забава, и Могута, и Дара. Кого эта дрянь оставила дома? Как Мыська выживет с двумя маленьким детьми? Где Бер, почему он не с нами?
— Первая жизнь, — с трудом позвала я цыганку. — Скажи, зачем тебе это всё?
Она обернулась, подошла ко мне, обошла кругом нас с Ратмиром, ответила:
— А зачем живут?
— Это смысл твоей жизни? Манипулировать людьми?
— Нет. Ты не поймёшь. Ты слишком ограничена в своих этических законах… Не знаю, как я позволила людям создать столько этических законов… Мой косячок!
И цыганка фыркнула, словно сказала хорошую шутку.
Косячок, да. Мой косячок был в том, что я согласилась обменять крестик на осколок первой жизни. Однако… Он привёл меня к Ратмиру! Он дал мне семейное счастье, пусть и в лишениях походов, дал мне сына, который скоро родится…
Если цыганка хочет забрать моего ребёнка, ей придётся переступить через мой труп!
Она и переступит. С неё станется…
Я шла, шла, шла.
Мы все шли.
Я чуяла запах лошадей сзади, запах Асели, которая тащилась за Резвым и ворчала, что ей не дали поспать, Бурана, который гнал коз туда, откуда мы пришли…
И вереск пах всё сильнее.
И голова кружилась, кружилась, кружилась, как будто я оттанцевала бешеную польку.
И река словно ускорила бег воды.
Все чувства обострились, страх, как холодный пот, струился вдоль позвоночника.
Я всё же не смогла защитить всех своих людей. Я спасла их от потопа, укрыла от древних богов с их драконами в своём времени, нашла работу и выправила документы, но пришла это дрянь, которая преследует меня в виде цыганки, и всё снова испортила.
Мы умрём.
— Ты боишься? — спросила с любопытством цыганка. Я промолчала. Не хотела показывать страх. Она не убьёт нас — ведь я нужна ей. Или не я, а мой, наш с Ратмиром ребёнок? Зачем?
Я остановилась у самого круга менгиров. Краем глаза увидела, как остальные — люди и животные — вошли в лабиринт, безжалостно сминая вереск.
Оля бы расстроилась…
А цыганка сказала низким голосом, как тогда в Скорой:
— Избранные дети мои! Наследники и наследницы! Увидимся в следующей жизни.
Рука Ратмира крепче сжала моё плечо, словно он хотел приободрить меня. Но я не могла пошевелить даже пальцем. Я молилась. Мокоши ли, Мудрому Кайа, богу, который умер за всех людей на кресте — я молилась, чтобы с нами ничего не случилось.
Вересковый запах усилился, стал таким густым, что я задохнулась. В глазах потемнело, в голове застучали молоточки по наковальне — гулкие, тревожные, злые. Чернота захватила в объятья, и я успела подумать только одно.
Всё было зря.
А потом меня не стало.