Глава 2

Коридор был темным и пустым. Я осторожно ступала по дощатому полу, стараясь, чтобы старые половицы не скрипели под ногами.

Тусклый, подрагивающий огонек свечи освещал лишь маленький островок передо мной; стены коридора тонули в липкой темноте, но я знала, что они оклеены модными ныне бумажными обоями с бледно-голубыми цветами. Их доставили два года назад, когда случилось великое событие. Тогда Анна Ильинишна привозила в пансионат ее сиятельство княгиню Белозерскую, которая прониклась талантами и кротостью воспитанниц и пожаловала нам средства на ремонт. И он даже был сделан, причем в рекордные сроки, ибо ее сиятельство пожелала лично присутствовать на приемке здания. Как тогда радовались девочки! Как гордились обновленными стенами и свежей краской!

Я шла по знакомым, погруженным в тишину коридорам и вспоминала все больше.

После отбоя воспитанницам строжайше запрещалось покидать комнаты, и я знала: если меня поймают, наказание будет суровым. Только вот моему альтер эго из двадцать первого века на наказания было, мягко говоря, наплевать, но Софья боялась. Это ощущалось очень странно: внутренне я оставалась спокойна, однако руки, сжимающие подсвечник, дрожали, а сердце колотилось где-то в горле, словно пойманная птица. Надеюсь, тело справится с паникой и не рухнет в обморок прямо посреди коридора. Падать на дощатый пол и валяться на проходе, пока кто-то не запнется — перспектива не из приятных.

Где-то вдали хлопнула дверь, и мы с телом дружненько подпрыгнули. Тело еще хотело заорать, но я взяла себя в руки и не позволила. Дунула на свечку, погасив огонек, и вжалась в стену, стараясь слиться с обоями. Память услужливо подсказала, что неподалеку находится кабинет Анны Ильиничны; вот ей-то после отбоя попадаться совсем не хотелось. Я затаила дыхание, прислушиваясь к шагам, но ничего не услышала.

Выждав несколько томительно долгих минут (каждая из них казалась вечностью), я сделала несколько осторожных шажков и влетела прямиком в мужскую фигуру, неожиданно показавшуюся из-за поворота. Я успела заметить лишь темный силуэт и холодный блеск запонок, почувствовать запах дорогого табака.

Тут мы с Софьей оказались одного мнения: вскрикнули, и мир перед глазами погас. Я только успела подумать: «Как же это некстати!» — и провалилась в липкую, беспросветную тьму, чувствуя, как чьи-то сильные руки подхватывают меня, не позволив упасть.

В себя я пришла достаточно быстро, и едва не лишилась чувств вновь, стоило открыть глаза. Но на этот раз тело, к моему удивлению, не поняло моего страха: сердце не зашлось, дыхание не перехватило. Из этого я сделала неожиданный, но довольно утешительный вывод: в этом мире, куда я угодила, светящиеся янтарные глаза у симпатичных джентльменов — вещь если не обыденная, то, по крайней мере, не вызывающая паники у излишне впечатлительной пансионерки.

Я лежала на полу. Было неудобно, жестко. Надо мной, обеспокоенно нахмурившись, склонился Андрей Григорьевич. В коридоре хоть и было темно, но мужчину я смогла разглядеть хорошо и описать его можно было одним словом породистый. Софья, как ни странно, не смущалась. Я чувствовала волнение, но это был скорее страх, нежели душевный трепет. Непонятно, впрочем, может быть, для юной барышни мужчина казался слишком взрослым? А мне вот он казался очень даже привлекательным.

— Софья Михайловна, с вами все хорошо? Как вы тут очутились? — спросил он тихо, но настойчиво.

— Я… — начала я оправдываться, ведомая инстинктами Софьи, но вовремя себя сдержала. Вместо этого произнесла, стараясь, чтобы голос звучал уверенно: — Вы напугали меня. Помогите подняться.

Юный, слегка дрожащий голос, который так и норовил сорваться, определенно смягчил безапелляционный начальственный тон. Андрей Григорьевич послушно подал мне руку и, поднимаясь, я с превеликой радостью заметила, что ни спину не прострелило, ни колени не скрипнули. «Боже, спасибо тебе за этот бонус, — мысленно возблагодарила я. — Это тело я буду беречь и зарядку по утрам начну делать, как и в прошлой жизни. Иначе какой смысл в новом шансе, если не пользоваться им по-человечески?»

— Вы заблудились, Софья? — спросил он, чуть склонив голову набок, и в его голосе послышалась легкая, едва уловимая усмешка.

Я давно заметила в своей предыдущей жизни, что если не отвечать людям прямо, они в большинстве случаев сами придумывают удобный для себя ответ, и остается только подтвердить его, согласно кивнув. Так я и сделала: молча опустила глаза к полу.

Сознание Софьи — та его часть, что еще теплилась где-то глубоко внутри, отчаянно вопило о недопустимости оставаться с мужчиной наедине в темном коридоре, это опасно, в конце концов. Но флегматичная, обогащенная разнообразным опытом часть моей души не давала мне испуганно сбежать. Мне было интересно, кто же такой этот Андрей Григорьевич, и глаза его янтарные меня тоже отчаянно интересовали. Память Софьи, впрочем, услужливо подкидывала какую-то совершеннейшую ересь: внутренний голос где-то в глубине души отчаянно вопил: «Колдун это черный! Как есть колдун! Всамделишный! Бежать от него надо, пока не заморочил напрочь!»

Но черный колдун на государственной службе был один, и я решительно не понимала, чего ему от меня может быть нужно. Да и имя и отчество я не знала достоверно, но лишь один колдовской род всегда верой и правдой служил государю императору испокон веков. Не может же быть он?

— Софья, с вами все хорошо? — подозрительно поинтересовался мужчина, и я с запозданием поняла, что стою, уставившись в одну точку, и пребываю в глубокой задумчивости, что выглядит весьма странно.

С другой стороны, это вполне в духе истеричной барышни, недавно воскресшей и склонной к обморокам. Андрей Григорьевич, наверное, считает меня малахольной дурочкой. Что ж, это и не худший вариант, пусть так думает и дальше, проще списать и другие странности в поведении.

— Повело что-то, — ответила я, скромно улыбнувшись, но мужчина взглянул на меня так подозрительно, что я сразу сделала вывод: кроткие улыбки — это не мое. Наверное, не стоит и пытаться.

Андрей Григорьевич тем временем наклонился, поднял с пола валяющийся подсвечник со свечой и зажег фитилек, просто коснувшись его кончиками пальцев. Никаких спичек, но живой огонек вспыхнул тот же миг. Это действие, совершенное с обыденной неспешностью, едва не отправило меня в глубочайший обморок снова, но я взяла себя в руки. Мужчина вел себя так, словно ничего не произошло, и я благоразумно решила не акцентировать внимание на этой детали. Тем более, воспоминания Софьи услужливо подтвердили: да, магия в этом мире есть. А уж у черных колдунов особенно. Какой же колдун без магии?

— Пойдемте в лазарет, — сказал он, и в голосе его промелькнула легкая укоризна. — Как вы из-под присмотра Акулины Павловны сбежали?

— Не припомню что-то… — ответила я, стараясь придать голосу максимум слабости и беспомощности. И, как ни странно, такая откровенная ложь не вызвала у него ничего, кроме сочувствующего взгляда. Правда, полагаю, сочувствовал Андрей Григорьевич не столько моему состоянию, сколько моему скудоумию.

— Софья Михайловна, — начал он, и голос его стал серьезнее, — полагаю, Анна Ильинишна рассказывала вам о том, что я друг вашего отца. И искал вас почти восемнадцать лет…

Мужчина сделал паузу, видимо, ожидая моей реакции. Я же скромно потупилась, разглядывая босые, уже изрядно замерзшие пальцы. Надо было все же в лазарете поискать свою обувь.

Не дождавшись вменяемого ответа, Андрей Григорьевич слегка вздохнул и продолжил:

— Я хотел забрать вас, но, не являясь кровным родственником, не могу этого сделать. Однако во Владимирской губернии живет ваш дядюшка с семьей, и наследство у вас есть, хоть и небогатое, но с таким приданым можно найти достойную партию. Поэтому, как только вам исполнится восемнадцать, я заберу вас и отвезу к родственникам.

— Хорошо, — послушно заметила я, и снова поймала на себе его подозрительный взгляд. Анна Ильинишна, вопреки его словам, не говорила с Софьей ни о каком дядюшке, но я пока не была уверена, что хочу доносить эту информацию до Андрея Григорьевича. Лучше придержать ее при себе. Не сказать бы, чтобы я этому персонажу верила. Я просто была подозрительна, а Софья, как и любая благовоспитанная барышня, настороженно относилась к колдунам, пусть и при государственном чине.

— Признаться, ваша неожиданная кончина сильно расстроила и обеспокоила меня, — сказал он мягче, даже практически поверила. — Я за вас волнуюсь. Вдруг в этом месте вас подстерегает опасность?

— Не переживайте, бывает, — отозвалась я с легкой иронией, которую он, кажется, не заметил. — Вероятно, я оступилась и ударилась головой, а наш лекарь с Акулиной Павловной по ошибке записали меня в мертвые. Впредь буду осторожнее. Лестницы в пансионате коварные.

— Хорошо, — кивнул он, — но если вдруг вы заподозрите неладное, испугаетесь или вам потребуется моя помощь, не стесняйтесь, пишите мне. Я прибуду максимально быстро.

С этими словами Андрей Григорьевич достал из внутреннего кармана сюртука изящный плоский футляр, отделанный фаянсом, вероятнее всего, фабрики Гардена, извлек карточку, на которой каллиграфическим почерком было четко с изящными завитками выведено имя. Я мельком глянула на фамилию и поняла, что не ошиблась, мной и правда заинтересовался тот самый колдун.

Возле двери в лазарет Андрей Григорьевич откланялся, а я убедилась, что он скрылся из виду, торопливо спрятала карточку за корсаж и отправилась обратно по коридору. Спать все равно не хотелось, а лежать и смотреть в потолок было тоскливо.

Я дошла до поворота и в этот раз двинулась в другую сторону. Туда, куда вело любопытство. Интуиция привела меня к той самой лестнице, где чуть не закончилась моя жизнь. А может, и закончилась, но появление новой души заставило тело снова работать. Не знаю, что я рассчитывала тут увидеть: просто хотелось взглянуть на место, где все случилось, может, почувствовать что-то. Но лестница выглядела обычно и эмоций никаких не вызывала ни у меня, ни у Софьи.

Боковая лестница вела на второй этаж, а оттуда на чердак, куда воспитанницам ходить было строжайше запрещено. Однако Софья, несмотря на свой пугливый характер, иногда нарушала это правило и пряталась под крышей от своих соседок по комнате, когда те начинали изводить ее особенно сильно. Я уже почти решила повернуть назад, не обнаружив в темноте ничего примечательного, как вдруг до моего слуха донесся тихий детский плач.

Я застыла на первой ступени, вслушиваясь в тишину. Плач был жалобным, зовущим, будто маленький ребенок потерялся в темноте и просил о помощи. Едва мне показалось, что звук померещился, он раздался снова, теперь громче и отчетливее.

Я не смогла его игнорировать и двинулась на источник. Огонек свечи в темноте подрагивал, отбрасывая на стены пляшущие тени. Дважды я испуганно шарахалась в сторону, когда в очертаниях на стене мне мерещился образ какого-то неправильного ребенка с непропорционально большой головой и тощими, как палочки, ручками и ножками. А один раз я чуть не упала, когда плач стал особенно громким и пронзительным.

Может, я и в прошлый раз так же свалилась? Но тогда был день, и я точно не слышала никаких звуков. Ночью на зловещий плач ребенка прежняя Софья ни за что бы не пошла. Она и сейчас дрожала где-то внутри, как осиновый листочек, и отчаянно надеялась исчезнуть. Ей соседство со мной явно не нравилось. Она смирилась с тем, что умерла, и считала все происходящее правильным. А вот я, видимо, смириться не смогла, поэтому и заняла это тело. Непонятно только, почему свободного и молодого не нашлось там, где я родилась и жила. В этом контексте пословица «Где родился, там и пригодился» была как нельзя актуальна. Впрочем, грешно жаловаться.

Следуя за плачем, я поднялась по лестнице до самого чердака и толкнула старую деревянную дверь. Та со скрипом несмазанных петель отворилась, и я шагнула в помещение, заваленное хламом — сломанными стульями, пыльными сундуками и разбитыми рамами. Воздух здесь был спертым, густо пахло старыми пыльными вещами и сухим деревом. Лунный свет лился в единственное окно, и на освещенный бледным сиянием подоконник вдруг запрыгнул кот.

Он был огромен. Черный, лохматый, очень похож на мейн-куна. Те же характерные кисточки на ушах, широкая морда с выдающимися скулами и роскошный, пушистый хвост, которым он размеренно бил по подоконнику. Кот устроился поудобнее и уставился на меня немигающим взглядом. Его круглые, словно две монеты глаза, светились тусклым зеленым светом, точно болотные огни, мерцающие в ночной трясине.

Сначала меня сковал страх: что-то в этом звере было неестественное, слишком осмысленное и настороженное. Но любопытство взяло верх. Я сделала несколько осторожных шагов по направлению к коту. Он тотчас припал на передние лапы, выгнул спину дугой, а шерсть на загривке встала дыбом. Едва я протянула руку, как кот зашипел с такой яростью, что мне на миг показалось: сейчас он сиганет мне на грудь и вопьется в горло когтями. В его глазах полыхнула настоящая злоба, но в последнее мгновение что-то его остановило. Кот замер, с явным подозрением обнюхал мои пальцы, затем, кажется, удивленно повел ухом и, неожиданно сменил гнев на милость, муркнул и потерся о мою ладонь косматой головой.

Меня поразила такая внезапная перемена, но я все же рискнула погладить кота. Тот уже не проявлял ни малейшей агрессии, наоборот, довольно заурчал, прикрыл глаза и начал тереться щекой о мои пальцы, словно мы были давними знакомыми.

А вот плач, который привел меня сюда, больше не раздавался. Я прислушалась: тишина стояла густая, лишь ветер гудел в щелях чердачных окон. Мог ли кот издавать такие странные звуки? Еще совсем недавно я бы однозначно сказала «нет», но сегодня, после всего, что случилось, я ни в чем не была уверена. Кот еще раз потерся о мою руку, затем легко спрыгнул с подоконника и просто исчез в стене, словно прошел сквозь нее, оставив после себя лишь зеленоватое болотное свечение, которое медленно таяло в ночи.

«Что за чертовщина тут творится?» — подумала я, потрясенно оглядывалась по сторонам, но ответа на этот вопрос у меня не было, как и кота, который теперь казался плодом моего больного воображения. Ответа не было, кстати, и у Софьи. Она, вообще, подозрительно притихла, создавалось впечатление, что я осталась совсем одна без подсказок и новых сведений.

И если, изначально очнувшись в новом теле я, признаться, подумала, что попала в прошлое, то сейчас я не сомневалась — меня занесло в другой мир, в котором живут не только люди, есть магия, и в правилах этого мира мне еще предстоит разобраться. Как и в причине, по которой я после смерти оказалась здесь.

Я осторожно спустилась по чердачной лестнице, прошла на первый этаж и направилась в сторону лазарета. Пожалуй, впечатлений для первого дня новой жизни у меня предостаточно. Я уже почти подошла к повороту, когда в ночной тишине грохнул выстрел. Я испуганно замерла на месте, прикрыв рот рукой, чтобы не закричать, а потом рванула вперед, но не успела. Лишь вдалеке успела заметить скрывающийся в коридоре силуэт. Не поняла даже, кому он принадлежит мужчине или женщине. Дверь в лазарет была приоткрыта, оттуда раздался истошный женский визг, и я бросилась на эти звуки, чтобы понять, что же такое произошло! Сердце колотилось в груди, и мне было страшно, но не настолько, чтобы остановиться.