Глава 16
Серго
Какое-то время я, не находя себе места, брожу по улицам. Не знаю, как при этом выгляжу, но обычно равнодушные до других люди шарахаются от меня, как от чумы. И по-хорошему мне следует как-то взять себя в руки. Другое дело, что я не совсем понимаю – как. За свою жизнь я несколько раз серьёзно обжигался, но с предательством таких масштабов никогда не сталкивался. И вот теперь я даже себе не могу ответить, что же шокирует меня в большей степени. Сам факт, что Воскресенская родила от меня дочь и скрыла это, или внезапное осознание того, как глубоко и безоглядно было моё доверие к этой женщине несмотря на все видимые сомнения, которым я поддавался, как теперь становится понятно, для галочки. Как я ей доверял…
Падаю на скамейку. Устремляю взгляд под ноги. По вымощенной брусчаткой дорожке скользят причудливые тени. Это ветер лениво колышет густые кроны старых клёнов. Если думать только об этом, наверное, можно забыть, что где-то в паре кварталов отсюда она. Та, кого мне собственными руками придушить хочется. А пока ничего не получается, я задыхаюсь сам, ведь петля, в которую сплелись мои чувства, с каждой секундой всё сильней затягивается на моём горле.
Нино… Ей хватило наглости назвать мою дочь Нино. В честь моей матери, тут и к бабке ходить не надо. Глупая. Ну какая же глупая! Так подставляться. Хотя чего это я? Видно же, что она всё как следует просчитала. Даже замуж вышла. Чтобы не только я, вообще никто не узнал, от кого она родила. Ага… А потом, как маньячка, что намеренно оставляет следы на месте преступления, взяла и навесила на девчонку кричащую вывеску с именем.
Интересно, а «тоже Сергей» в курсе, что он рогатый?
Невыносимо хочется курить, но у меня нет сигарет. Растерянно хлопаю по карманам и, закономерно ничего там не обнаружив, откидываюсь на спинку. Я и раньше не понимал, что Воскресенской двигало, а теперь… Теперь мой мозг просто взрывается. От этого грёбаного непонимания, от миллионов вопросов, что теснятся в внутри. От пустоты, в которой нет ответов.
Я тебе зачем, м-м-м, Женя? Ты мазохистка? Нимфоманка? Кто ты?
Она не успела ответить, потому что прибежала Нино. Такая похожая на мою мать в детстве! Мне потребовалось пару секунд, чтобы понять – мы никогда не виделись прежде. Девчонка родилась, когда я уже сел. А такой знакомой она мне кажется лишь потому, что это же лицо на меня смотрело с детских портретов мамы, развешанных вместе со снимками других членов нашего рода на стенах старого дома. Я это лицо видел миллион раз. Те же медные с рыжим отливом волосы, тот же породистый аккуратный нос, те же глаза, брови вразлёт, губы-бантики. Я тоже похож на мать, но в мужском воплощении схожесть бросается в глаза не так сильно. Тут же…
Ч-ч-чёрт. Как она могла? Нахрена? Нет, конечно, я сам хорош, башкой надо было думать. Но она же, мать его так, сказала, что на таблетках! А я поверил. Я ей вообще верил больше других. Да, что-то я повторяюсь.
Что теперь? Как Евгения, мать её, Александровна поступит? Я же на лыжи встать хотел. Первым делом, как только это станет возможно. Я для этого подготовил пути отступления. Устранил из-под влияния моих потенциальных недоброжелателей всех, через кого можно было до меня добраться – бывшую, сына. Мать, к счастью, и так им было не достать. А тут… Девочка. Маленькая беззащитная девочка. И ни единого представления о том, что мне с этим делать дальше. Тут хоть бы опять не сесть, придушив Воскресенскую.
Делаю несколько глубоких вдохов, встаю и заставляю себя вернуться в офис. Мне кажется, я слышу, как она ходит за стеной, хотя это совершенно невозможно.
Неизвестность бесит. Откладывать разговор нет никаких сил, но понимая, что нам нельзя забывать об осторожности, я пишу лишь тогда, когда у меня всё сто раз перепроверено и готово для встречи. Надеюсь, что за это время я успею остыть, но раздражающих факторов столько, что я лишь сильней выхожу из себя. А Воскресенской, похоже, хоть бы хны. Вон уже на целых десять минут опаздывает. Наконец, кто-то скребётся в дверь.
– Извини, пришлось попетлять, чтобы убедиться, что нет хвос… – не давая Женьке договорить, затаскиваю её в коридор и зажимаю у стенки. Говорит, попетлять ей пришлось? В целях, мать его, конспирации? А кто мне даст гарантии, что у неё нет микрофончика? Крохотного микрофончика, пристёгнутого к подкладке пиджака? И не думающая стихать ярость высекает снопами искры. – Ч-что ты делаешь?
– Раздеваю тебя. А что, тебя что-то смущает?
– Очень! – Воскресенская злится и пытается отвести от лацканов своего пиджака мои руки.
– Что так? – обдаю злостью. – Помнится, раньше ты при каждом удобном случае норовила подставиться.
– Это раньше! Прекрати. Ты вообще ни черта обо мне не знаешь!
– Не знаю? – обхватываю её затылок и толкаю на стенку сильней, так, что если бы не моя рука, она бы хорошенько башкой приложилась. – Да. Ты совершенно права. Вот сейчас и начнём знакомство.
Пиджак летит в сторону. Следом сдираю топ. Видно, у этой сучки какие-то свои счёты с бельём. Может, она ко всему ещё и эксгибиционистка. Иначе как объяснить отсутствие на ней лифчика?
– Ч-что ты делаешь?
– Провожу обыск.
– Обыск? – она моргает и облизывает пересохшие от волнения губы. Вопрос – чего она так боится? Неужели и правда рыльце в пушку? Кажется, она меня уже ничем не удивит. Хер его знает, что в голове у этой бабы.
– Да. На предмет прослушки. Хватит уже тебе делать из меня дурака. Не на того напала.
Воскресенская затихает, стоит только словам слететь с моих губ. Послушно опускает руки, позволяя снять с себя юбку. Я шарю в её тряпье, она стоит в одних туфлях и маленьких кружевных трусиках, сжимая кулаки и кусая губы. Никакой прослушки на ней, конечно же, нет. Чувствую себя идиотом. Но за каким-то хреном обыскиваю еще и её сумку. Там ничего интересного не обнаруживается. Духи, бумажные салфетки, и салфетки для снятия макияжа, «Тик-Так», «Киндер»… «Киндер»! Для дочки наверняка… Откладываю сумку на комод и, упёршись ладонью в стену возле её головы, склоняюсь.
– Ну? Нашёл что-нибудь?
– Нет. Но я ещё не всё осмотрел. Повернись.
– Что?
– Повернись, – легонько подталкиваю Женю в центр коридора, а сам подпираю спиной стенку, равнодушно сложив на груди руки. Я совру, если скажу, что не понимаю, какого чёрта творю. Я хочу на ней отыграться за все те чувства, что жрут меня изнутри, щедро сдабривая раны ядом. – Ну!
Воскресенская переступает с ноги на ногу. Она всё такая же худая как раньше, но в то же время другая. Будто… законченная? Возможно, так на неё повлияла беременность, сделав более плавными её углы, смягчив линии. Хотя сисек всё так же нет. Так, два едва обозначившихся холмика с сосками ярче, чем я запомнил. Как всегда у рожавших.
Женька вызывающе вздёргивает подбородок. Медленно поворачивается вокруг оси, не отпуская моего взгляда.
– Доволен? – холодно и насмешливо улыбается. Ах ты ж… Мне приходится хорошенько проморгаться – ярость застит глаза. Я-то думал, она оправдываться будет. А она…
– Нет, – отталкиваюсь от стены и шагаю к ней. – Иногда, знаешь ли, всякие шпионские штучки в таких местах найти можно…
Поддеваю резинку на трусиках и резко дёргаю. Глаза Воскресенской округляются. Я проталкиваю сразу два сложенных вместе пальца внутрь.
– А-а-ах. Всё! Хватит! – она упрямо не отводит глаз, сейчас практически чёрных из-за расширившихся зрачков, затопивших синь радужки. Она говорит «стоп», но вовсе не это имеет в виду. Пальцы выскальзывают и тут же возвращаются обратно, уже под другим углом, чтобы большим пальцем можно было без помех ласкать её восхитительно напряжённый клитор. Заигравшись, я упускаю момент, как сам же оборачиваю ситуацию против себя. Меня ведёт от её близости, как пьяного. – Не надо.
– Не надо как? Так… – три пальца, резче, – …или так? – нежно размазываю влагу по губам. – Попроси как следует. Я сделаю всё, что ты хочешь, – склоняю голову, прикусываю кожу на шее. Как она пахнет! Веду носом от уха к груди. Сердце Женьки под моих ухом колотится.
– Серго…
– Да. Это я. А ты кто? Кто ты, Женя? Какого чёрта ты делаешь? Знаешь ли, как я хочу свернуть тебе шею?
– За всё хорошее, видно? – смеётся она, откидываясь в моих объятьях и со стоном опускаясь на мои пальцы. Как будто она не хотела этого, но тело не подчинялось воле совсем. И она ненавидела. Себя – за эту слабость. Меня – за эту силу… За эту власть над ней.
– Хорошее? Дочь ты от меня скрывала тоже из лучших побуждений?
– Да! Да, из лучших! – губы Женьки дрожат, он замирает, вцепляется в меня скрюченными пальцами. – Из лучших… Серго. Из самых лучших… Почему же ещё?
Мне почему-то становится страшно. За себя. За неё. За нас… Как будто то, чего я всеми силами избегал, взяло меня и настигло.
– Зачем? Ты ж сказала, что на таблетках.
– Ты помнишь…
Мы расходимся. Я дёргаю створку шкафа, снимаю с плечиков белый гостиничный халат и швыряю Жене.
– Такое забудешь. Впрочем, я не услышал ответа на свой вопрос. Ты это спланировала?
– Что именно?
– Беременность! – рявкаю я.
– Нет. Господи, зачем бы я это стала делать? И к-как я могла угадать, что ты не воспользуешься презервативом? По звёздам?
– Значит, это был просто обман.
– Почему обман?
– Ты сказала, что на таблетках!!! – ору.
– Я хотела потом принять средства экстренной контрацепции. Это правда. Но, если ты помнишь, случилось кое-что, что помешало мне это сделать… с-своевременно. А потом…
– Что – потом? – сощуриваюсь.
– Потом это стало слишком опасно. Да и… Господи, ты хоть представляешь, в каком состоянии я была? Я… просто забыла. За-бы-ла.
В том-то и дело, что я ни черта не знаю! В каком она была состоянии? Почему?
– Почему? – озвучиваю вслух последний вопрос.
– Не знаю. Просто вообще вылетело из головы. Если бы меня не стало тошнить, я бы об этом вообще не вспомнила.
– Почему ты не сказала мне?
– Зачем?
– Затем, что отец ребёнка имеет право о нём, мать его, знать!!!
Весь мои южный темперамент вырывается наружу и я ору так, что стены трясутся. Тут никакой прослушки не надо. Достаточно встать под окно… Дерьмо.
– Не смей на меня орать! – взвизгивает Воскресенская, на глазах превращаясь из снежной бабы в пламя. – Я тебя… я тебя, идиота, пыталась защитить!!! Неужели непонятно? Неужели непонятно? Я всё… Я же… Всё. Я… на всё, что угодно…
И под моим же взглядом пламя гаснет. Клацая зубами, будто ей вмиг стало холодно, Женька сильней стягивает на груди полы халата, но её всё равно трясёт. Конкретно так трясет. И меня начинает слегка потряхивать. Вот только я гораздо позже это замечаю. Когда уже подлетев к ней вплотную снова, застываю, так её и не коснувшись, нос к носу.
– Что, Женя?
– В-всё. Я… Всё. Уйди! Ненавижу тебя! Я тебя ненавижу, Горозия, понял?! Ну зачем я тебя встретила? Ну по-че-му… тебя? Ты ж мне…
– Женька!
Я правда не знаю, как реагировать. Нет, я ведь это в ней подозревал. Меня именно это к ней и притягивало, но ведь один чёрт не был готов к тому, что под её льдами кроется.
– Что бы ты чувствовал, расскажи я тебе правду? Что?! Ты думал? Нет? Так подумай! Было бы тебе лучше? Или, может, твоя жизнь там стала бы абсолютно невыносимой?
– Женя…
– Можешь меня обвинять в чём угодно, но не в подлости. Не в игре против тебя! Я эт-т-того не заслужила. Я не позволю… Я…
– Ты меня ненавидишь, – улыбаюсь, ощущая, как нежность затапливает, кажется, все даже самые потаённые закутки моей души.
– Ненавижу. Всю жизнь ты мне испоганил…
– Иди сюда…
– Зачем?
– Покажешь, насколько сильно. Если хочешь, разрешу себя даже пнуть.