Глава 6. Что приносят деньги

Тэя

Значит, это здесь? Я посмотрела на высокие ажурные ворота, выкрашенные в ядовито — желтый цвет. За ними виднелась лужайка с фонтаном и множество статуй, застывших во всем бесстыдстве обнаженной натуры. Помпезно или, как говорил папа, с претензией.

— Это не твой дом, случаем? — не упустил случая Михаэль, с усмешкой глянув на Дарьяра.

Севаст метнул в его сторону зеленую молнию, но промолчал.

Дворецкий напоминал одну из тех статуй, только затянутую в униформу. Высокий, мускулистый и безмерно наглый — под его откровенным взглядом я покраснела и с облегчением выдохнула, когда он ушел, проводив нас до гостиной. Где нас совсем не ждали.

Сначала до слуха долетели женские хихиканья и вскрики, а потом перед глазами предстала картина, которую долго придется забывать. Несколько голых задниц, парики набекрень — в том числе, да-да, и на задницах, ворох задранных юбок, из которых торчали ноги со сползшими до икр чулками. Что располагалось в центре срамного «натюрморта», лучше и не упоминать.

— Кто там пришел? — юбки, наконец-то, прикрыли то, чем заканчивались ноги. Из-под кружев и ткани показалась голова со свернутой на сторону башней из светлых кудрей. — Да не шепчи ты! — женщина лет пятидесяти стукнула одного из голых мальчиков по руке.

— Говори нормально!

— Вон, — вместо объяснений он просто кивнул в нашу сторону.

— Ой, какая прелесть! — восхитилась распутница. — Я разве еще двоих заказывала? Неважно, вы мне нравитесь! Идите сюда, зайчики! — она захлопала в ладоши. — Ну-ка, раздевайтесь! И пошустрее, чем дольше жду, тем меньше чаевые, учтите!

— Это уже ни в какие ворота! — прошипел Михаэль.

— Скорее, эти ворота уже никакие, — со смешком уточнил Дарьяр.

— А девка с вами зачем? — наконец-то заметила меня дама. — Я не любитель такого. Пусть выметается!

— Девку зовут Алатэя Тамал! — мой голос отразился от потолка, похожего на панталоны с кружавчиками из-за обилия лепнины.

— Так и знала, что когда-нибудь встретимся, — распутница соизволила встать, оттолкнув одного из мальчиков, который потянулся к ней с поцелуями. — Вот, значит, какая ты выросла! — цепкий взгляд пробежался по мне, с головы до ног. — На мамочку похожа.

— Нам нужно поговорить. — Пытаясь скрыть неприязнь, сказала я.

— Тебе надо. — Уточнила женщина, подбоченясь.

— Думаю, те деньги, которые мой отец вам заплатил, дают мне право на этот разговор.

— Что ж, это твои семейные тайны, тебе и решать. — Она пожала плечами.

— Этот разговор состоится, когда мы останемся наедине.

— Тэя, — Михаэль взял меня за руку.

— Оставьте нас, пожалуйста, — я покачала головой, глядя на драконов.

— Так, работники амурного фронта, — Дарьяр подошел к пьяным зайчикам, — надеваем штаны и уходим, выпархиваем, выползаем в коридор. Кто не успеет, вылетит туда с моей помощью!

— Какой знойный чешуйчатый, — женщина облизнулась, глядя на него. — Кто он тебе?

Хороший вопрос. Или мое счастье, или мое проклятие. Вероятность обоих вариантов примерно равна.

— Я не об этом пришла с вами разговаривать, госпожа Серафима.

— Нам с тобой, принцесса, вообще не о чем болтать, — шантажистка поморщилась, отошла к столику с графинами и налила себе полный бокал.

— У меня иная точка зрения, — я прищурилась. — Расскажите мне, откуда вы узнали то, чем шантажировали моего отца.

— Самсон Тамал не был твоим отцом, — она в два больших глотка выпила спиртное, рыгнула и вытерла рот тыльной стороной руки.

— Ответьте на вопрос.

— А что это изменит? — женщина потерла лоб, стащила парик и отшвырнула в сторону. — Башка из-за него чешется, силов нету! И зачем вы, знать, себя то в корсеты утягиваете, то искусственные эти башни на головы лепите? Чего вам нормально — то не живется? И все, вроде, у вас есть, — она обвела рукой комнату, — а толку? Тут пусто, — она стукнула кулаком в грудь, икнула и пьяно всхлипнула, — совсем пусто.

— Значит, эти деньги вам счастья не принесли. — Констатировала я.

— Неа, — она замотала головой, потом оперлась на столик. — Ой, кружится все.

— Сядьте, — я подвела ее к кушетке.

— И то дело, — шантажистка шлепнулась на нее и вытянула ноги, продолжая икать.

— Так откуда вы все узнали?

— Вот заладила, прицесска! — она жалобно посмотрела на меня. — Я дочерью повитухи была, помогала роды принимать. Девкой еще тогда при дворе числилась, нужники чистила за фрейлинами мамки твоей, настоящей, Доротеи. — Женщина зевнула. — Свиньи они, кстати, те еще были, никогда меня без работы не оставляли. У нас в деревне у мужика одинокого отхожее место чище, чем эти после себя оставляли. А все что-то из себя корчили, фифы недоделанные! Высокородные… — шантажистка выругалась.

Девкой была? Мои брови уползли на лоб от удивления. Значит, ей сейчас и сорока еще нет, а выглядит как старуха!

— Вдвоем мы с мамкой до самого конца оставались с королевой, пока не разрешилась она от бремени на постоялом дворе Самсона. А потом взяла и померла, прикинь! Ни золотого нам не заплатила!

Я отвела взгляд, стиснув зубы.

— Но мы верность хранили ей, две дуры. — Продолжала женщина. — Мать мне велела рот не раскрывать. Но сама, как во дворец нас привезли, все рассказала новой королеве — Феррат ведь тогда на Галатэе сразу женился, чтобы власть упрочить. Я за дверью была, сторожила, все слыхала.

— Твоя мать все рассказала Галатэе?

— Уж лучше бы она молчала, старая идиотина! — Серафима пустила слезу. — Как прознала новая королева, что младенчиков подменили, так сразу удавку на шею мамке моей накинула и придушила, поганка такая, ее!

— Не может быть! — ахнула я и, не устояв на задрожавших ногах, рухнула в кресло.

— И ведь сама девчонкой еще была, а не погнушалась смертоубийством! Меня одно спасло — перед тем, как удавить, она мамку мою спросила, был ли кто еще с нами в тот день. И слава высшим силам, соврала мать, не сказала, что я с ней была. А то и мне недолго бы небо коптить!

Я подошла к столику с графинами, дрожащими руками налила себе, как незадолго до этого Серафима, полный бокал, и быстро осушила, не ощутив вкуса.

— Вот ты осуждаешь меня, поди. — Тихо сказала женщина. — А что делать-то было? Со всех ног я прочь из дворца бросилась, бежала, пока без силов не упала! Горюшка потом с лихвой хватанула, на десятерых бы хватило. Скиталась, голодала, воровала, милостыней пробавлялась. Ты-то и не ведаешь, что такое — дерьмо ложкой хлебать!

Я вздрогнула под ее полным ненависти и зависти взглядом.

— Чистенькая вся такая, пришла тут, нос от меня воротит, будто лучше меня! А чем, чем лучше-то? Тем, что ноги не раздвигала за пару грошей, когда сознание от голода мутилось? Так ведь неизвестно еще, что в твоей жизни стрясется! Не лучше ты, поняла?! Не лучше!!! — она сорвалась на визг.

Я налила ей вина и сунула бокал в руки. Не глядя на меня, Серафима выхлебала его и продолжила изливать душу:

— Один раз лишь свезло мне — когда папку твоего на рынке увидала. Цену за свое молчание заломила такую, что думала, на десятой доле сойдемся, а он все согласился выплатить! — она хихикнула. — Вот дурной мужик! Другой бы на его месте укокошил меня, да в речку скинул, рыбам на радость.

— Мой отец был хорошим человеком. — Тихо сказала я.

— Да дурак он был! — махнула рукой женщина. — Младенца такого себе на шею посадил, как ты. Нищенке убогой бабла отвалил. Дурной, говорю же. — Шантажистка пожала плечами. — Одно по-умному сделал — не всю сумму дал, а кого-то там, не знаю уж деталей, подрядил платить мне каждый месяц. Ровными долями, пока молчу, значит. И учти, — ее взгляд вцепился в мое лицо, — если денежный ручеек пересохнет, пойду к Феррату и все ему расскажу! Заруби это на своем королевском носике, поняла?

— Это ты себе на носу заруби, — рявкнула я, вскочив, — не сможешь язык сдержать за гнилыми зубами, пожалеешь! В речку никогда не поздно угодить, рыбкам на счастье, поняла?!

— Поняла, — проворчала Серафима. — Не ори. И ничего они у меня и не гнилые, все зубья здоровые!

— Вот и держи их плотно стиснутыми! Если не хочешь снова с Галатэей повстречаться! — процедила я, пытаясь справиться с противной дрожью, которая била тело, и избавиться от ощущения, что вымазалась в вонючей грязи по самые уши.

Продолжая маяться пьяной икотой, Серафима уронила голову на грудь и захрапела. Мне она была противна. Но в то же время, в сердце отвоевала себе местечко жалость. По сути, эта несчастная просто попала в жернова власти, которые безжалостно перемололи всю ее душу, навсегда сломав и исковеркав судьбу.

И никакие деньги, удовольствия, вещи, роскошь, богатство, лебезящие слуги не смогли изменить главного — вытравить из Серафимы боль от воспоминаний о прошлом и страх из-за пережитого.

Ведь деньги — это всего лишь деньги. На них можно приобрести причудливое кольцо с огромным бриллиантом — как то, что сейчас красуется на одном из пальцев женщины, но любовь и счастье не купить, ни за какие деньги!