Глава 3.
Двумя годами ранее. Август - ноябрь 2008г.
Пока поднималась в лифте на нужный этаж офис-центра, пыталась унять сердце. Что я ему скажу? Как? А главное — ну согласится он... И что потом?
Да что, что — ничего ужасного! Не я первая, не я последняя. Совесть? К чёрту её! Неужели я не имею права на элементарное уважение?!
А в остальном — моей зарплаты и социальных выплат нам с Алексом вполне хватит на жизнь среднего достатка. Да, ему снова придётся поменять частную гимназию на государственную, но, возможно, это и к лучшему? Тогда можно будет переехать, например, в Дрезден и сразу сориентировать Алекса на поступление в Высшую школу изобразительных искусств. Или в Дрезденский Технический университет — в зависимости от того, куда его окончательно развернёт, к искусству или к инженерии. А если захочет пойти по военному профилю — так и вообще не важно, где именно заканчивать школу.
Но это всё потом, сейчас бы понять, как говорить с Николосом...
Шла по коридору, стараясь не цокать каблуками, чтобы не привлекать к себе внимание, но всё равно ловила вороватые взгляды снующих вокруг клерков. Мужики — они и есть мужики, как бы ни пыталось Европейское общество уравноправить и обезличить гендерный фактор. И моя ли вина, что немки, в большинстве своём, не считают нужным носить на работу макияж и хоть сколько-нибудь женственную одежду? Нет, они вовсе не «страшные», как я частенько слышала по юности на родине — это дурацкий стереотип. Они обыкновенные. Встречаются как несуразные, так и симпатичные, и даже красивые – как везде. Но ведь любую привлекательность можно убить мешковатой, хотя и удобной одеждой, и усреднёнными, грубоватыми манерами. Я же так не хотела. Мне нравилось украшать себя и быть женственной. И я предпочитала перетерпеть день на неудобных каблуках и иметь у себя в студии и в машине сменные балетки на плоском ходу, чем и в пир, и в Мир ходить в одних и тех же полуспортивных мокасинах.
У поворота в сектор частного бизнеса невольно замедлила шаг. Решительность стремительно испарялась.
Логистическая компания Трайбера занимала офис похожий на огромную квартиру: за стильными, графитно-серыми раздвижными дверями с золотой вывеской, располагался светлый холл с ресепшн, шесть отдельных кабинетов, большой конференц-зал и не менее просторная приёмная с кабинетом генерального. Здесь меня знали, приветливо салютовали и бросали дежурное «Как дела?», а я кивала и улыбалась в ответ, изо всех сил стараясь унять дрожь в коленях, от которой так и норовили подвернуться щиколотки.
В приёмной сидела Анна. Ну естественно. Кто же ещё? Мы обменялись натянутыми улыбками.
— Я могу пройти? — спросила я.
— Сейчас уточню, — сухо ответила она, и сняла трубку селектора.
Я смотрела, как она хлопает белёсыми ресницами, ожидая, пока Ник ответит, и думала о том, что жизнь странная штука. Когда-то я не знала, как мне соперничать с изысканной Боярской, просто не умела ещё подать себя правильно... А теперь не понимаю, что противопоставить блёклой Анне. Перестать ухаживать за собой, ограничившись базовой гигиеной и модой унисекс?
— Фрау Трайбер, — вывела меня из задумчивости Анна, — герр директор готов вас принять.
* * *
Николос сначала закончил подписывать стопку бумаг и только потом поднял взгляд на меня:
— Слушаю.
Ни здравствуй, ни хотя бы дежурного приветственного кивка. А ведь с момента конфликта — глупого какого-то, возникшего на пустом месте, — прошла уже неделя. Последние годы мы с ним и так-то больше походили на деловых партнёров, чем на супругов, а теперь и вовсе — на воинствующих конкурентов. Хотя казалось бы — ну причём здесь внешняя политика и наша семья, да?
...Острый кризис начался чуть меньше месяца назад — спустя несколько дней после того, как вооружённые силы Российской Федерации якобы вторглись на территорию Грузии. Я тогда об этом ещё даже не знала. Не знало и подавляющее большинство граждан Германии. Жизнь просто шла своим чередом, телевидение эту тему не муссировало — по всем каналам тогда в основном обсуждали текущие Олимпийские игры. Да и небо на землю не упало. И только Николос, следящий за геополитикой, стал вдруг вспыльчивым и нетерпимым. Ко мне. Господи, ну какой бред! Как будто это я послала те войска!
Первый раз он вспылил, когда однажды утром я, безо всякой задней мысли, заговорила с Алексом на русском. Кстати, вспылил — это ещё мягко сказано. Ведь это на людях Ник был неизменно очень сдержанным и деликатным, но дома... Мог орать, чеканя и без того грубые немецкие согласные так, что, казалось, стены резонируют. А мог и запустить, не глядя, тем, что попалось под руку. Не в меня и не в Алекса, слава богу, но всё равно бывало страшно. В общем, в тот раз он категорически запретил нам с Алексом говорить на русском в его доме. В ЕГО. Это он особенно подчеркнул. Я тогда с трудом сдержала слёзы и, делая вид, что ничего не случилось, просто собрала с пола осколки графина и, вытерев лужу апельсинового сока, тут же приготовила новый. Не знаю, как умудрился доесть свой завтрак Алекс — он так ни разу и не поднял взгляд от тарелки.
Второй раз конфликт произошёл десять дней спустя — Николос пригласил на домашний ужин важных клиентов из Китая. Такое случалось довольно часто. Я, в качестве радушной хозяйки, провела уже тысячу и один подобный приём и прекрасно знала, что готовить и как сервировать стол, а так же как себя вести, создавая расслабленную, располагающую к доверительному общению обстановку, и в какой момент, подав кофе, исчезнуть.
После ужина Ник обычно вёл гостей к себе в кабинет и уже там завершал дела. Но в этот раз, выходя из гостиной, один из китайцев остановился у большой картины на стене. Это был пейзаж, написанный мною здесь же, в Гамбурге, на одном из уютных закутков озера Альстер, в конце позапрошлой весны. Гость восхитился работой и сказал вдруг, что изображённый вид напоминает ему Россию.
— Это правда, что ваша жена имеет русские корни? — спросил он у Николоса и тот вынуждено улыбнулся в ответ. Тогда китаец повернулся ко мне и выдал на неплохом русском: — Очень хорошо! Знаете, я большой любитель России! Давно, ещё в середине восьмидесятых учился в Москве на переводчика. И если бы при рождении мне дали возможность выбирать, я бы попросил у Бога родиться русским!
Это было неожиданно и очень приятно, но, несмотря на то, что китаец дружелюбно улыбался и был явно расположен к общению, я лишь вежливо кивала ему в ответ и старалась не вступать в диалог. Однако в какой-то момент это стало уже неприлично и мне всё же пришлось немножко поболтать с ним, а потом, сославшись на дела, извиниться и сбежать.
После того, как они уехали, Николос не ругался и не орал. Он просто перебрался в гостевую спальню и перестал не только спать со мной в одной постели, но и разговаривать. Причём коснулось это только меня, с Алексом он вёл себя как ни в чём не бывало.
Это было очень тяжело. Я чувствовала себя ненужной. Лишней. Тем более что Нику, в отличие от меня, было к кому сходить, развеять тоску-печаль, и я об этом знала, хотя и молчала.
И вот, буквально пару часов назад, после недельного, практически полного, изматывающего бойкота со стороны мужа, Алекс обмолвился, что Ник разговаривал с ним об отказе от Российско гражданства в пользу немецкого. Хотя по закону ребёнок имеет право на двойное! И оно, как говорится, карман не тянет! Мало ли как жизнь повернётся? Тем более что Алёшка русский! Русский, и всё тут!
И я не выдержала. Кое-как отвела урок и рванула к мужу. Нет больше сил! Хватит!...
— Если ты пришла помолчать, это можно было бы сделать и дома, — вывел меня из задумчивости Ник. — Что случилось? Надеюсь, дело не в Алексе?
— Нет, — растерялась я. — То есть да. Николос... Я хочу развод!
Он сцепил руки перед лицом, упёрся в них губами. Задумчивый взгляд заскользил по беспорядочно разбросанным на столе бумагам. Наконец поднял его на меня:
— И в чём же причина?
— Ты смеёшься? Причина в том, что ты меня ненавидишь!
— Ты не права. И я не знаю, что ты себе придумала, но развод не дам.
Я нервно рассмеялась.
— Господи, Ник, я всё-таки жена правозащитника! Немножечко знаю о своих правах, да? Если не дашь ты, даст суд. Всё равно даст! Просто это растянется на три года. Зачем нам это? Тебе зачем?
— Мила, давай поговорим об этом вечером? — неожиданно мягко попросил он. — Ты сейчас на эмоциях, я вижу. Тебе нужно успокоиться. — Глянул на часы. — Давай сделаем так — сейчас у меня совещание, я не могу уделить тебе время. Но обещаю освободиться сегодня пораньше. Если хочешь, сходим куда-нибудь, и там поговорим. Хорошо?
— Нет, Ник. Я не вижу о чём тут говорить, всё и так понятно. Это невыносимо! Ты словно повинность какую-то со мной отбываешь. Зачем? Или, думаешь, я не знаю о твоих отношениях с Анной? Или, думаешь, мне не больно о них знать? Хотя нет, не больно. УЖЕ не больно. Мне просто надоело это всё! Живи с ней открыто, если хочешь, это твоё право, только дай мне развод!
Он опустил голову, и надолго замолчал. А я вдруг испугалась. Если сейчас он начнёт взывать к моей совести, напоминать о том, что сделал для нас с Алексом — мне нечем будет крыть. Он ведь действительно сделал всё, что мог. И только благодаря ему я сейчас на свободе — со знанием языка, с легальным гражданством и высшим образованием. Но главное — с сыном. Это ли не плата за бесконечное терпение?
— Мила, я не дам тебе развод, — наконец спокойно сказал он.
— Как хочешь! Значит, я подам на него в одностороннем порядке.
Ник кивнул.
— Ты права, в конечном итоге от меня мало что зависит. Но имей в виду, что Алекс останется со мной. И это даже не обсуждается. Хочешь уйти – уходи одна.
У меня аж в глазах потемнело.
— Николос, ты... Ты не посмеешь!
— Формально, я его настоящий отец, а ты всего лишь моя жена. — Поднял голову, посмотрел на меня жёстко, без тени сочувствия. – Или ты забыла?
— Ник...
Запиликал селектор, Ник нажал кнопку громкой связи.
— До начала совещания три минуты, — напомнила секретарь.
— Хорошо, Анна. Спасибо.
Я невольно усмехнулась. А ведь он даже не дрогнул, когда я созналась, что знаю о них. Может, потому, что давно уже было понятно, что знаю, но терплю? И что? Рассчитывал, что это будет тянуться бесконечно? Ну что ж... Как ни горько признавать, но верно рассчитывал. Вот только не надо было перегибать палку!
— Николос, очнись, Алекс мой сын! МОЙ! И если понадобится, я буду доказывать это в суде. Генетическую экспертизу не обманешь, и ты прекрасно это понимаешь.
— Извини, тебе пора, — собирая документы на столе в аккуратные стопочки, ответил он. — И давай всё-таки поговорим спокойно. Сегодня я приеду пораньше.
* * *
До вечера я передумала всё что могла — вплоть до того, чтобы просто взять Алекса и сбежать. Глупо конечно, сама понимала. Ведь куда я могла увезти ребёнка без визы и согласия отца, кроме, как в одну из стран Евросоюза? Да и увезла бы — а дальше что? Уже на второй день его отсутствия в школе этим заинтересовалась бы дирекция, а затем и Schulamt*
Это ведь вам не Россия, где можно прогуливать школу по записке от мамы — просто потому, что неохота, а потом тупо нагнать программу к концу четверти. Здесь за каждый пропущенный день нужно отчитаться. А иначе — от весьма ощутимого штрафа, до лишения родителей свободы сроком до полугода, в зависимости от злостности пропусков. Не говоря уже об отъёме ребёнка из семьи. Так что уезжать в никуда было глупо.
Да и вообще всё глупо, кроме одного — пойти на мировую, дожидаясь совершеннолетия Алекса. Ведь я-то, конечно, стала гражданкой Германии — и тесты высшего уровня на знание языка сдала, и образование получила, и работу в частной Галерее искусств... Но для коренных немцев я всё равно оставалась эмигранткой, и это чувствовалось в их отношении — слегка небрежном, слегка снисходительном и заведомо предвзятом. Я словно всегда была слегка «не до», как впрочем, и любой другой эмигрант. И это в обычных, бытовых вопросах, а чего уж говорить об участии в судебных разбирательствах, которых я, к слову сказать, боялась, как огня? Камила Петровна Трайбер, в девичестве Иванова, это ведь что-то с чем-то! Как и скоропостижно скончавшаяся в феврале двухтысячного года Мария Сергеевна Боброва — биологическая мать Алекса...
*******
Schulamt* - Министерство школьного образования Германии (Staatliches Schulamt)
*******
Николос действительно приехал пораньше. Как ни в чём не бывало принял душ, переоделся. Появился на пороге гостиной, где я сидела, тихонечко, словно мышка, и лихорадочно соображала, как же мне себя вести.
— Ты готова?
— Смотря к чему.
Он спокойно прошёл к фортепиано, открыл крышку.
— Надень что-нибудь эффектное. Например, то красное платье, в котором ты была на благотворительном ужине в Кёльне.
— Оно бордовое... — машинально поправила я.
— Неважно, — присев на банкетку, Ник тронул клавиши. — Надень его. У меня для тебя сюрприз.
* * *
Сюрприз удался. Ник привёз меня в ресторан, но не абы какой — а русский! Видимо он открылся не так давно, потому что раньше я о нём даже не слышала. А не услышать было бы трудно, назывался-то он «Маруся»!
Шикарный, дорогой интерьер в стиле русского модерна — со всей этой лепниной, растительными орнаментами, витражами и перламутровыми инкрустациями. И я в своём длинном бордовом платье с открытой спиной, собирающая взгляды присутствующих...
Отозвалось. Ох, как отозвалось! Я словно очутилась в царской России начала прошлого века, где-то в среде русской интеллигенции. И даже Николос, такой чопорный и безэмоциональный пришёлся мне как нельзя более в пару.
Наш столик располагался напротив небольшой сцены с роялем цвета слоновой кости, возле которого стояла гитара. Стояла скромно, даже слегка в сторонке, но при этом словно была гвоздём программы — так и притягивала взгляд. А может, я просто искала повод не смотреть на Ника...
Он объяснял мне, что сложности в семейных отношениях это норма, и что в нашем случае они хотя и цикличны, но поверхностны. И что на самом-то деле нет ни единой веской причины для того, чтобы расторгнуть брак.
...А я рассматривала чёрную гитару и думала: «Господи, сколько же шика в том, что она матовая! Какой изящный контраст с зеркальным глянцем рояля»...
Ник, убеждал меня в том, что разногласия неизбежны в любом интернациональном браке, и это не страшно, это всего лишь разность менталитетов.
...А я смотрела на гитару, и мне казалось, что её бархатная тьма пылает сумасшедшим пламенем. И золотые искры летят в небо. И ветер в волосах. И свобода зовёт, зовёт... И в памяти всплыли вдруг строчки романса, что пела когда-то моя бабушка: «Цыганка — дочь костра и ночи, не приценяясь, жизнь сменила на любовь...» И тут же — жгучие смешливые глаза, словно заглядывающие в душу, и мимоходом брошенное мне: «Всё равно ты не будешь с ним. Забудь лучше сейчас, или наплачешься!» А я не послушалась тогда. И наплакалась на всю жизнь вперёд...
Я вдруг вздрогнула. Оказалось, это Ник накрыл мою ладонь своею.
— ...Мила, ты меня слышишь?
— Что? Извини, я задумалась. Что ты сказал?
Его рука была тёплая, а в этом простом жесте — неожиданно много смысла. Он, человек, однажды обиженно возненавидевший Россию и всё, что с ней связано, привёл свою русскую жену в русский же ресторан, и, сжимая в пальцах её руку, убеждает в том, что не хочет разводиться. На русском убеждает! Пытается достучаться.
— Я спрашиваю, а чего не хватает тебе? Мы ведь взрослые ответственные люди и можем просто договориться. Да, я не готов пересмотреть своё отношение к твоей стране, но признаю, что не должен угнетать тебя в праве на национальную принадлежность...
Сколько ненужных слов, Господи! Сказал бы просто «Я тебя люблю» — и мне бы хватило! Но он не скажет. Потому что мы просто «взрослые, ответственные люди» которые могут договориться. Причём тут любовь?
— Так чего ты хочешь, Мила?
Я вытянула ладонь из-под его руки, и, окинув взглядом зал, шаловливо сморщила нос:
— Коньяка хочу, Ник. Армянского!
Он не подал виду, что растерялся, но я знала, что это так.
Потом я пила пятилетний «Арарат» и рассказывала мужу о том, что в Галерее мне наконец-то выделили персональную студию, и теперь я могу строить график занятий — групповых и индивидуальных, — не по остаточному принципу, после коллег-немцев, а так, как удобно мне. Ещё рассказывала о том, как много среди серьёзных, обременённых властью, ответственностью и деньгами людей желающих просто отвлечься на час-полтора от всех забот и посвятить это время творчеству. Николос слушал, кивал, но в его глазах застыла озабоченность — зачем я говорю ему это и как вернуть разговор в нужное русло? Он словно вспомнил, что у меня тоже есть жизнь, работа, планы и желания, но оказалось, что это не входит в сферу его интересов. Я же забавлялась. Ну извини, дорогой! Логистика и консалтинг — это к Анне, а я вот такая несерьёзная — красочки, холсты, пленэры и прочая арт-терапия.
А потом что-то произошло. Какое-то неуловимое движение атмосферы в зале. От соседних столиков полетели легкие аплодисменты, я машинально повернулась к сцене и увидела Его.
В тёмно-зелёной атласной рубахе с широкими рукавами и расстёгнутым до середины груди воротом, в чёрных свободных брюках, заправленных в остроносые сапоги, туго подпоясанный расшитым золотыми нитками рубиново-красным кушаком, — он не смотрел по сторонам, а просто, легко вскочив на невысокий порог сцены, чуть поддёрнул манжеты и, опустившись на приготовленный для него стул, взял в руки гитару.
Но как он её взял! Так касаются любимой женщины в тот миг, когда нет больше сил терпеть. Когда смысл жизни сводится к обладанию бархатными изгибами её тела и желанию заставить её стонать от наслаждения.
И она с готовностью всхлипнула и тут же заплакала — видно, от счастья быть в его руках...
Он играл что-то надрывное, то едва слышное, то страстно кричащее. Что-то задевающее душу каждого присутствующего в зале. И для него не было больше никого вокруг, только ОНА. А я смотрела на его руки, на его пальцы, теребящие струны, на перстень с чёрным камнем на мизинце и чувствовала, что пропадаю. Мурашки, затвердевшие соски, сбившеся дыхание и бесстыдно намокающие трусики...
Господи, неужели моё тело всё ещё умеет ТАК? Неужели оно ещё живое?
Краем глаза заметила как, проследив за моим взглядом, усмехнулся и качнул головой Ник. И это немного привело меня в чувство.
— Мне надо выйти...
Встала перед зеркалом в туалете, закусила губу. Глаза блестят, на щеках румянец. В крови лёгкий мандраж. Какого чёрта? Не стоило пить коньяк? Пожалуй.
И так вдруг захотелось любви... Не секса - а именно чувств. Чтобы быть как та гитара – единственной во всём мире. Чтобы ОН для меня, а Я для него. Чтобы быть с ним, даже когда далеко. Чтобы чувствовать его рядом, даже когда врозь. Отдавать ему себя, свои мысли и чаяния, и знать, что в ответ он без остатка отдаёт свои. И растворяться в этой любви без тени сомнения, потому что не может быть сомнений там, где есть верность. Вот только разве так бывает вообще?
Когда вернулась за столик, музыкант играл уже что-то другое. Боясь снова смотреть на его руки, мазнула взглядом по лицу. Забавно. А ведь я его почти придумала! Ведь я, почти сойдя по нему с ума, даже не удосужилась рассмотреть черты. Мне представлялся чернявый цыган, а оказалось славянин. Светленький, вполне себе смазливенький. Перевела взгляд на Николоса — ничуть не хуже. Тогда какого чёрта мне надо?
— Ник, я хочу уважения к себе, а чувствую только твоё раздражение. Я правда, старалась не обращать на него внимания, но... Любви нет, мы оба это понимаем... — Я замялась, лихорадочно соображая, стоит ли добавить, что она была? С моей стороны точно. Пусть не страсть, а больше похожая на благодарность тень того, что я пережила с Денисом... но всё-таки была! И кто виноват в том, что вместо того, чтобы расцвести и окрепнуть она засохла? Не я, точно! Нет, не стоит и говорить об этом. Незачем. — Тогда зачем нам быть вместе, Ник? Тем более что ты с Анной...
Он мотнул головой, прерывая:
— Разве мои отношения с Анной как-то касаются семьи? Разве я не прихожу ночевать домой, или уезжаю на выходные? Компрометирую тебя? Или вы с Алексом в чём-то нуждаетесь? Нам повезло, мы живём в двадцать первом веке, Мила! Цивилизованное человечество давно освободилось от предрассудков. Каждый из нас — уникальная личность, а потому имеет право на полный спектр эмоций! Ты не понимаешь этого, потому что... — замолчал, подбирая слова.
— Потому, что я русская, да? Дикая, зашоренная советским режимом, далёкая от Европейских ценностей и свобод, да? Ну что ж, да, я такая! Но я же ни к чему тебя не принуждаю, Ник! И я, правда, очень и очень благодарна тебе за всё, что ты сделал для нас с Алексом, ты и сам знаешь это. И развод — это не потому, что моей благодарности пришёл конец. Нет! Это всего лишь свобода в моём понимании. И в первую очередь — свобода для тебя, Ник!
Он раздражённо всплеснул руками.
— Мила, ты не понимаешь! Я и так свободен! И без развода, который на самом деле не что иное, как необдуманное разрушение семьи. И может быть, и тебе пора хотя бы попробовать преодолеть свои стереотипы и стать свободнее?
Мы сцепились взглядами. Хотелось расхохотаться ему в лицо, но было слишком горько.
— Что-то я не поняла, ты что, предлагаешь мне завести любовника? И при этом рассуждаешь о том, что разрушать семью — это последнее дело? Серьёзно? — Помолчала. — Нет, Ник. Я не готова к этому. Не хочу так!
— А я не хочу, чтобы ты уходила.
— Тогда это тупик. А удерживать меня, шантажируя сыном, — преступление. Не перед законом — в данном случае он невинен и слеп, а перед совестью. Твоей совестью, Ник! Ну и чего ты этим добиваешься?
Он на мгновенье отвёл взгляд, но тут же решительно посмотрел на меня снова:
— А если я порву с Анной?
За десять лет брака я так привыкла к его зелёным глазам! К тому, как он думает, прежде чем ответить, к его режиму дня, к предпочтениям в еде и любимой позе для сна... К музыке, фильмам, книгам. К сексу. Наш быт был похож на монолит. Он был незыблем и отлажен до мельчайших деталей.
А сколько души я вложила в наш дом! Каждая вещика, каждый штрих — всё для уюта и тепла. Ведь мне так необходимо было это ощущение родного берега! И я упорно создавала его где-то на чужбине, веря психологам в том, что проблема не в стране проживания, а во мне. В моих прошлых кошмарах и душевных ранах. «Счастье внутри нас» — говорили они. А ещё: «Тот, кто живёт прошлым — лишает себя будущего» и «У каждого есть право на ошибку»...
— А ты порвёшь?
Ну давай, Ник... Скажи ДА.
А он смотрел на меня с интересом, как когда-то давным-давно, когда я, наивная неумелая дурочка, рисовала его портрет, и от этого взгляда мне снова хотелось верить в то, что всё ещё у нас может быть.
И в этот момент густой, бархатный баритон, бросил первый, полный цыганского огня возглас и потянул за живое... И я невольно повернулась к сцене.
И снова гитара, и терзающие её трепетные руки, и закрытые в порыве чувственной страсти глаза. А ещё — вскинутый подбородок и вздувшаяся от напряжения жилка на шее:
— Я увидел тебя и, увидев, постиг
Всё, что в мире есть мертвом живого,
Я сказал бы тебе, что люблю каждый миг...
Но я знаю, ты любишь другого!
И то зыбкое, что только что витало между мной и Ником, начало вдруг рассыпаться как корявый карточный домик...
— Хорошо, если для тебя это так важно, я буду только с тобой, — твёрдо ответил Ник. — Но тогда и ты будь только со мной.
Я хотела повернуться к нему, но не успела. Артист открыл вдруг глаза и взгляды наши встретились.
— Глядя в очи твои, внемля песне твоей,
Я шепнул бы заветное слово,
Но я знаю, что ты мне ответишь: «Забудь!»...
Потому что ты любишь другого!
Это он мне?! Глаза в глаза, так, словно кроме нас с ним в этой зале никого больше нет. По моей оголённой спине тут же разлилось бесстыдное щекотливое тепло — и прямиком вниз живота. И я испуганно отвернулась, чувствуя, как паутинкой шального бабьего лета тянется за мной ласковый взгляд артиста.
— Я и так только с тобой Ник. Поехали домой?
Излишне крепко вцепившись в локоть мужа, я старалась придать шагу твёрдости, но чувствовала, как предательски замирает от провожающего нас бархатного голоса душа:
— Я бы грезил тобой и не спал бы ночей
И, от пения пьян хорового,
Не спускал бы с тебя я влюблённых очей...
Но я знаю, ты любишь другого!
Последний аккорд, аплодисменты и голос ведущего за спиной:
— Дамы и господа, сегодня и всегда, только для вас и только в нашем ресторане, непревзойдённый маэстро из России — Олег Князев!
Я не удержалась, воровато обернулась и столкнулась с бездонным голубым взглядом. На губах маэстро блуждала лёгкая, чуть кособокая улыбка. И я вдруг отчётливо поняла, что он действительно пел для меня.
***********
Музыкальная тема и настроение разговора с Николосом – Ирина Сурина «Не трави мне душу»
(Всю музыку указанную по ходу романа вы можете найти в моей авторской группе во ВКонтакте: «Романы от Мелани Кобер» , в разделе Аудиозаписи)
***********
И что-то изменилось. Может, мы, «взрослые ответственные люди», всё-таки сумели договориться, а может, просто началась золотая Гамбургская осень, и её ласковое тепло согрело и нас с Ником тоже?
Вернулись разговоры по вечерам, прогулки, встречи с общими друзьями и походы в театр. Николос признал, что не ожидал от меня требования о разводе и не нашёл на тот момент другого способа остудить мой пыл, кроме как припугнуть разлукой с сыном. Признал, что был неправ. Объяснил и свою позицию по поводу гражданства Алекса — если тот захочет после окончания гимназии податься в систему подготовки офицеров вооружённых сил ФРГ, то двойное гражданство сыграет с ним злую шутку. Алекса просто не возьмут. Не положено по закону. И мы сошлись на том, что не стоит спешить. Что ребёнку всего двенадцать, в запасе как минимум пять лет, в течение которых всё будет понятно.
В середине сентября, на мой настоящий день рождения, Ник повёз меня в автосалон и предложил выбрать новую машину взамен старенькому Фиату. И именно в тот день я и получила свою ласточку, белоснежную красавицу Хонду Аккорд.
Это было похоже на возвращение к самому светлому периоду наших отношений — с ноль первого по ноль четвёртый годы, когда я, глядя на Ника и задаваясь вопросом «Так что между нами?», готова была признать, что это влюблённость, имеющая все шансы перерасти в настоящее чувство.
Мы продирались к этому почти целый год двухтысячного, когда на лице забравшего меня к себе в Германию и даже предложившего пожениться Ника, я замечала что-то вроде обречённости.
Не хотел? Так я же не просилась замуж! Ну да, это был самый простой и быстрый способ получить гражданство... Но я ведь не просила! Я ведь могла бы и по долгому пути пойти – регулярное продление вида на жительство, языковые курсы, трудоустройство... Мне же лишь бы с Алексом!.. Но Николос решил сократить мои мытарства с семи до трёх лет путём замужества. И это было на сто процентов его решение! Так откуда эта молчаливая растерянность?
В общем, первый год был странным, а потом мы привыкли друг к другу, словно заново познакомились, и он оттаял. И не было в нём тогда этой зверской русофобии, скорее ирония и искреннее непонимание русской души. Но не злость. Наоборот — интерес. Он же изучал «тёмную сторону» России!
И жили мы эти три года вполне себе дружно, даже ребёнка пытались зачать. Только вот не получалось. Проверились, выяснили, что оба здоровы. Врачи говорили – бывает. Предлагали ЭКО. Мы трижды пробовали. Без толку.
А в две тысячи четвёртом, во время одной из командировок в Россию, Ника неожиданно обвинили в каких-то нарушениях Российского законодательства и выдворили из страны сроком на пять лет... И его мнение о том, что русские, это диковатый, задержавшийся в средневековой серости народ из шутливой иронии превратилось в злую убеждённость. И всё это негодование обрушилось вдруг на меня...
Это было неожиданно и обидно, но я терпела. Теперь понимаю, что, пожалуй, тогда тоже чуть не дошло до развода — по инициативе Ника. Однако, он справился с собой. Возможно, помогло то, что спустя год после выдворения, в две тысячи пятом, у него неожиданно резво пошёл в гору собственный проект по созданию Логистической компании медународного уровня. Тогда нашлось вдруг и очень хорошее финансирование, и эффективная команда специалистов собралась словно по щелчку пальцами, и солидная клиентская база наработалась будто сама собою. Дало пошло, и без того неплохое материальное положение нашей семьи резко улучшилось, Николос внутренне расслабился, почувствовал себя увереннее. И наши с ним отношения почти вернулись к прежним. Почти. Потому что вместо шутливой иронии в нём теперь кипела злая обида. Настолько злая, что я до сих пор так и не знаю, за что же его выперли из России.
Этот новый всплеск тёплых отношений продлился примерно полтора года, когда я почувствовала вдруг неладное — какой-то мерзкий, едва заметный сквознячок между нами. И Бог его знает почему, но моё внимание сразу пало на секретаря Николоса. Блёклая, подчёркнуто неженственная — Анна всегда была с ним рядом. Она звонила среди ночи, на выходные и в отпуске. И даже если звонок раздавался во время ставшего к той поре весьма редким и скучным секса, Ник отрывался от процесса и шёл разговаривать! Ну и что я должна была думать?
А потом этот Российско-Грузинский конфликт и новый всплеск негатива... Но, слава Богу, кажется проскочили и это. Теперь оставалось надеяться, что третий заход окажется как в сказке – самым удачным! Во всяком случае, я старалась. Мы оба старались.
В середине ноября Николос улетел на неделю в командировку в Канаду. На следующий день после его отъезда я, заскучав, совершенно спонтанно решила поучаствовать в двухдневной конференции Арт-терапевтов в Берлине. И там, собираясь уже лететь обратно домой, увидела своего мужа. С Анной, конечно.
О нет, ничего такого! Они даже за руки не держались! Просто шли по улице — тесно, касаясь плечом плеча, смеясь и открыто заглядывая друг другу в лица...
Конечно, я была неправа! Ведь я могла бы окликнуть его или дождаться из командировки и задать-таки неудобный вопрос, чтобы знать ответ наверняка... Да даже в очередной раз закрыть глаза могла бы — мне ведь было обидно, но почти не больно! Но вместо этого я, проводив счастливую парочку взглядом, просто отправилась в аэропорт.
Добравшись до дома, как ни в чём не бывало прожила свой обычный день — работая в Галерее, общаясь с сыном. А поздним вечером, когда пожелав доброй ночи, Алекс закрылся у себя в спальне, я надела бордовое платье с открытой спиной, накрасила губы холодным винно-красным и, сняв обручальное кольцо, заказала такси до «Маруси».
***********
Музыкальная тема и настроение эпизода – Ирина Сурина «Верность»
***********