Глава 8

Когда мы с Алексом, наспех пообедав в кафе при гостинице, садились в машину, снег ещё только начинал кружить красивыми редкими хлопьями. Теперь же он не просто валил — заметал. Неожиданная и не очень-то приятная перемена погоды, во всяком случае, для тех, кто в пути. Благо мы уже подъезжали.

Сердце стучало где угодно, только не в груди: то испуганно проваливалось в пятки, отчего слабели колени, то вдруг возбуждённо ударяло в виски, и тогда я задыхалась от волнения. Наверное, всё ещё можно было повернуть назад и, возможно, это было бы правильнее, чем продолжать ломать комедию. Но какой смысл теперь снова и снова задаваться вопросами «Зачем» и «Ну и что дальше», если дело практически сделано?

Я заигралась, признаю. Но с другой стороны, эта игра ни к чему не обязывала. С самого начала было понятно, что если Ленка окажется той самой Машковой, то решит ли она дать мне что-то типа интервью или не решит — мы всё равно пообщаемся с ней в сети, да и разойдёмся на вежливых «спасибо - до свидания». Зато я знала бы наверняка она это или нет, и где её можно, если что, найти. И, возможно даже, когда-нибудь потом решилась бы выйти из тени. Всё. Никакой конкретики.

Но сегодня будто звёзды сошлись! И мало того, что Ленка оказалась той самой и успела ответить мне, до того, как я рванула домой, так она ещё и на контакт шла неожиданно охотно! Поздравляла с Новым годом, рассказывала о России, спрашивала о Германии, легко ввязывалась в болтовню на отвлечённые темы. Параллельно с этим, я видела, как она загружает на свою страничку новые фотки каких-то бесконечных детей разного возраста, и как растёт число «друзей» её профиля. Типичная картина внезапно ожившего аккаунта, я и сама несколько дней назад была такой же.

Алекс изнывал от голода, а я всё не могла отлипнуть от нетбука. Переписка то шла бодро, то останавливалась, когда Ленка не открывала мои сообщения по пять  ̶  десять минут, а я в это время как сумасшедшая разрывалась между душем и стоящим на подзарядке ноутом, и умоляла сына потерпеть.

Потом Ленка спросила вдруг, пишу ли я через переводчик или знаю русский, и я поняла, что в угаре беседы перестала ломать фразы, создавая видимость автоперевода, и призналась что «немного говорю по-русски и вообще часто бываю в России». А Ленка совершенно по-простецки предложила вдруг: «Будете в наших краях, обязательно заезжайте к нам! Мы всегда рады гостям» И я сначала чего-то испугалась, а уже в следующий миг поняла, что это снова звёзды сошлись. И разорвать этот неожиданный контакт, просто закончив его дежурным «спасибо», теперь было бы глупо. Нужно было решаться сейчас.

Я начинала писать ответ раз десять, стирая и набирая текст заново, но в конечном итоге, так и не смогла признаться, кто я. Просто ответила, что, по удивительному стечению обстоятельств, именно сейчас нахожусь в её городе... И замерла в ожидании. Ленка же, прочитав моё сообщение, надолго замолчала вдруг, а потом и вовсе вышла из сети. Ну что ж. Я бы тоже напряглась, если честно. Ведь одно дело вежливая гостеприимность, и совсем другое — истинная готовность к личному знакомству.

В непонятных, слегка растрёпанных чувствах я успела и высушить волосы, и накраситься, и одеться, потратив на это не меньше сорока минут, когда, уже выключая нетбук, увидела оповещение о только что прилетевшем новом сообщении:

«Камила, мы с мужем посоветовались и хотели бы пригласить вас на чай к нам домой, сегодня. Вы сможете? Правда, мы живём не в городе, а в области, и вам придётся часа два добираться на такси. Но мы были бы рады, если бы вы приехали. А заодно, вы смогли бы взять то интервью»...

И вот мы с Алексом подъезжали к Чернышкам, небольшому посёлку, расположенному километрах в ста восьмидесяти от города и ещё пятнадцати в сторону от трассы. Раньше я никогда здесь не бывала, хотя и знала, что поворот на Чернышки делит путь от городского автовокзала до бабушкиной Разгуляевки на две примерно равные части.

Алекс с самого начала был не в восторге от новости, что опять куда-то едем, и даже больше: он психанул и заявил, что останется ждать меня в гостинице. А я, перевозбуждённая внезапным контактом — не с кем-нибудь, с Ленкой!!! — будто потеряла разум и, хотя и попыталась скрыть внезапно набежавшие слёзы отчаяния, но не сумела. И Алекс растерялся, прогнулся, а я, хотя мне и было стыдно, нагло воспользовалась этим.

И надо отдать ему должное, он довольно стойко переносил очередную «непонятно куда и зачем» дорогу, но ровно до тех пор, пока внезапно не исчез интернет. Алекс в этот момент активно переписывался с кем-то, судя по улыбочке с Селеной, и тут такой облом! А потом я ещё и чуть не застряла в небольшой, переметённой снегом балке... Особо газовать не рисковала, боясь сжечь коробку-автомат, поэтому только до боли в глазах всматривалась в лобовое, пытаясь разглядеть в снежной кутерьме изгибы дороги, и в который раз за последние дни ругала себя за самонадеянность. Не поездка, а сплошное безумие какое-то! Вернусь в Гамбург и до самого лета пересяду на такси, точно!

— Отлично, мам! — сердито плеснул масла в огонь Алекс. — Идеальный сценарий: поехали в Россию, застряли в сугробе, и ночью нас сожрали волки! Или вообще — медведи!

— Какие волки, какие медведи, что ты несёшь? Они здесь не водятся!

— Тогда просто околеем от холода! Тут не то, что интернет, тут даже телефон не ловит, мам! Нас  теперь только весной найдут! Это край света, какой-то!

— Не каркай... – буркнула я, молясь про себя, чтобы под нетронутым снегом не оказалось вдруг какой-нибудь ямы поглубже.

Выбравшись из балки, мы поехали вдоль поля, отгороженного от дороги густой стеной лесопосадки. Благодаря ей ветер поутих, поэтому и перемётов не было, и даже можно было бы поддать газку... Если бы моя Хонда не была такой низкой.

Потом показалось какое-то хозяйство — ангары, техника, заборы. И, что удивительно, там кипела работа — суетился транспорт, выпускала мощные клубы пара высокая труба, ходили люди и брехали собаки. И это третьего-то января! В русском селе! Видел бы это Николос, ему бы точно пришлось пересмотреть некоторые свои стереотипы.

В районе этого производства наша дорога влилась, наконец, в другую, расчищенную, свежепропечатанную протекторами большегорузов. Я невольно рассмеялась: навигатор провёл меня от трассы до посёлка таким вилючим маршрутом по грунтовке, словно специально хотел показать Чернышковские угодья, и я уже понимала, что и в сам посёлок, похоже, будем заезжать откуда-нибудь с задов.

И так оно и вышло. Нужный объект — большой дом — оказался в аккурат на окраине. Вот только увидели-то мы его, несмотря на пургу, издалека, но, прежде чем подъехать, сделали ещё огромную петлю вокруг заснеженного озера.

* * *

Вблизи дом оказался прямо-таки огромным и каким-то таким... Добротным. Без выпендряжистых башенок, панорамного остекления или, там, фигурных балкончиков, но зато с большими горящими тёплым светом окнами, с украшенным весёлыми разноцветными гирляндами фасадом и гордо реющим по ветру российским флагом на крыше. Так мило — до улыбки. Вот только мне не улыбалось...

Немного не доехав до ворот, я остановилась. Бросила руль, судорожно сцепила пальцы. Меня не просто колотило — расшибало на части. Больше всего хотелось рвануть отсюда, пока не засекли и, заныкавшись где-нибудь в уголке, тупо пореветь, от невыносимого напряжения. А ещё — чёрт возьми! — выкурить сигаретку. Или даже две! И это совсем уж  хреновый симптом, ведь я не сорвалась на курево даже на зоне.

— Мы кого-то ждём? — не понял моего манёвра Алекс. — Ма-а-ам?

Вот и попробуй, пореви тут, с таким контролем, ага. Постоянно держать себя в руках, Боже, как я устала от этого! Как хочется напиться и закатить истерику на пустом месте, а успокоиться только после того, как кто-то большой и сильный возьмёт меня на ручки и, погладив по головке, шепнёт, что я его маленькая любимая девочка, а всё остальное — не важно... Вздохнула и заставила себя расцепить пальцы.

— Нет, сынуль, мы приехали. Сейчас я, одну минутку... Просто волнуюсь немного.

— Почему? Кто тут вообще живёт?

— Ну... — И вот опять, чем я думала? Не хотела лишних вопросов, а сама, как последняя дура, привезла его туда, где без них не обойтись. И чего я теперь боюсь больше — того, что это обидит Николоса, или того, что Ленка нас не примет? А ведь, и то и другое глупо, потому что всё уже давным-давно случилось, и ничего уже не изменить. — Здесь живут родственники, Алекс. Твои. Ну и мои, наверное, тоже... Наши.

Ворота открыли два парня в наспех наброшенных куртках с капюшонами и в валенках. Валенках! Я прямо-таки почувствовала, как замер, увидев это Алекс, и даже испугалась, что он полезет за своим фотоаппаратом.

— Зравствуйте! — отворачиваясь от пурги, бодро крикнул один из мальчишек, едва только, поставив машину рядом с заснеженным внедорожником, я вылезла на улицу. Ленкин сын? Сколько ему, лет одиннадцать? Он протянул мне руку: — Я Антон. Как доехали? Как вам наша зима?

— Спасибо... — слегка обескуражено сжала я его ладонь. — Немного поплутали по полям, а вообще нормально.

— А! Это потому, что вы сразу за старым ПМК свернули, — щурясь на ветру, пробасил второй парень. Ему было лет семнадцать, значит, точно не Ленкин. Может, мужа? От первого брака, например. — А надо было чуть позже, тогда по главной бы доехали, она прямая и её чистят. Правда, там сейчас камаз сломался, прямо в балке, отец как раз вытягивать его поехал. Я Мишка. — И он решительно сунул руку Алексу. — Sie sprechen Russisch?*

Алекс, такой же растерянный, как и я, пожал ему руку и кинул на меня полный немых вопросов взгляд.

— Миша, Алекс очень хорошо говорит по-русски, — улыбнулась я. — Просто мы, если честно, в шоке от погоды. А ты что, говоришь по-немецки?

— Немного. В школе учу.

— Пойдёмте! — спохватился младший и потащил меня за руку к дому. — Мама ждёт. Все ждут!

— Вообще, у нас там, за домом, навес есть, только там отцова тачка сейчас стоит. Он вернётся, загонит её в гараж, и вы сможете переставить туда свою, — пропуская нас с Алексом вперёд, деловито сообщил старший. — А то занесёт совсем. Вы же к нам с ночёвкой?

— Эмм... – Пацаны были разговорчивые и такие деловые! Маленькие мужички прям. Сходу располагали к себе. — Нет, сегодня нам нужно обязательно вернуться в гостиницу, мы завтра рано утром уезжаем домой.

— В Германию?

— Ну да.

— М... А у вас там снег бывает?

— Конечно. Но не такой как здесь. Совсем немножко.

— А правда, что у вас там мужчины могут на мужчинах жениться? — неожиданно встрял младший, и тут же получил шлепок по заснеженному капюшону от старшего:

— Ты дурак совсем? Вы на него не обращайте внимания, он иногда со странностями, а вообще нормальный.

— Могут, — ответил вдруг Алекс. — Что тут такого?

И тут уж мне захотелось шлёпнуть и его тоже, и попросить не обращать на него внимания, потому что, он тоже вообще-то нормальный...

**************************

*Sie sprechen Russisch? — Ты говоришь по-русски? (нем)

**************************

Смысл выражения «Ступить некуда» я, кажется, в полной мере осознала только теперь, когда шагнула с улицы в коридорчик, этакий предбанник перед входом в сам дом. Пол его был сплошь заставлен детской обувью: сапожки, ботинки, валенки, тапки — чего тут только не было! И девчачьи и пацанячьи, и «маленькие» и «взрослые», как будто в этом доме прямо сейчас собрались дети и подростки со всех Чернышков.

А ещё, моё внимание сразу же привлекли самодельные новогодние плакаты, покрывающие стены этого коридорчика: деды Морозы, Снегурочки, зверушки, снеговики, ёлочки, снежинки, звёздочки; стишки, поздравления, пожелания и наставления — и всё это в мишуре и блёстках! От них шла такая мощная аура детства, доброты и веры в чудо, что аж в носу засвербело, и сама по себе растянулась улыбка. В этом доме явно знали толк в гостеприимстве и праздничном настроении.

Первое, что мы увидели, шагнув из коридорчика в дом — огромная нарядная ёлка. Она занимала добрую половину пространства просторного холла и стояла не где-нибудь в уголке, а прямо по центру! В следующий же миг я услышала хихиканье и из-под неё выпорхнули и, шкодливо оглядываясь на нас с Алексом, куда-то умчались две девчушки лет по пяти, а из-за двери, за которой они скрылись, тут же раздался задорный детский смех, и народу там было явно больше двух. Пахло хвоей и застольем, в атмосфере витали добротный домашний уют и радостная суета.

— Мариша? — снимая куртку, крикнул Мишка. — Где ты есть? Встречай!

И не успела я ещё расстегнуться, как рядом оказалась девушка неопределённого возраста. Ей легко могло бы быть как восемнадцать, так и двадцать три, например.

— Здравствуйте, — стеснительно пряча взгляд, улыбнулась она, и, вынув из зеркального шкафа плечики, протянула руку: — Давайте, я повешу. — Голос такой тихий и скромный.

— Здравствуй, — улыбнулась я в ответ, ненавязчиво присматриваясь к ней, хотя и с первого мгновения было понятно, что она с небольшими особенностями развития. Возможно одна из форм аутизма, но при этом девушка явно была хорошо социализирована.— Как дела?

— Хорошо, спасибо. Давайте, я повешу... — это уже к Алексу. И в это мгновенье откуда-то сбоку с заливистым хохотом снова порхнула и тут же исчезла за ёлкой стайка детей, а на задетой ими разлапистой ветке весело зазвякали стеклянные шары.

И меня вдруг обсыпало мурашками, так много души и гармонии было в том, что нас окружало.

— Пойдёмте, — легким жестом невесомо-тонкой руки поманила нас Мариша. — Не бойтесь. — Словно ласково уговаривая. — Пойдёмте.

А мне даже как-то неловко стало. Столько детей в доме, Новый год на дворе, а мы без подарков... И за всей этой приятно обескуражившей меня картиной, я уже совершенно забыла куда приехала и к кому. Волнение и тревога предстоящей встречи исчезли. Я приобняла Алекса за плечи и мы пошли вслед за Маришей.

За ёлкой оказались распахнутые двустворчатые двери, а за ними, в просторном зале с высоким потолком, ещё одна ёлка, правда уже значительно меньше и на этот раз в углу. А ещё — длинный, щедро накрытый стол, явно поджидающий гостей. И дети. Везде дети. Господи, да сколько их тут?!

— Здра-а-а-асти... — дружно загалдели они со всех сторон, и я остановилась, чувствуя, что не могу и не хочу держать улыбку, слегка поклонилась всем сразу:

— Здравствуйте!

— Здравствуйте, Камила! — донеслось откуда-то со стороны. — Вы их не бойтесь, они шумные, но воспитанные. Вы проходите, проходите...

И с этими словами показалась и сама Ленка с маленьким — младше года, точно, — ребёнком на руках. И кто бы знал, как при виде неё защемило у меня в сердце! Ни вдохнуть, ни выдохнуть...

В нарядном и в то же время невычурном тёмно-зелёном платье, приятно располневшая и повзрослевшая, она казалась такой уютной и тёплой, что к ней просилось одно только слово — Мама. От той тощей оторвы, которой я её запомнила, остались разве что золотисто-пшеничные волосы, да и те теперь были длинными и собранными в обычную, но такую милую и идеально подходящую её образу косу.

Господи, как же мне её, оказывается, не хватало все эти годы!

— Мы уже боялись, что вы передумаете ехать, так замело вдруг, что...

Она оторвала, наконец, взгляд от ребёнка и посмотрела на меня. Её радушная улыбка на мгновенье стала ещё шире, а потом дрогнула, замерла в мучительном напряжении... и поползла на убыль. По щекам мгновенно разлилась бледность и тут же, на смену ей стали разгораться малиновые пятна под скулами. Сползлись к переносице, прочерчивая строгий залом, брови и так знакомо сердито поджались губы...

— Привет, — как-то глупо и, пожалуй, виновато, попыталась улыбнуться я, но Ленка только сильнее прижала к груди ребёнка, словно защищая, и наконец хрипло выдохнула, как пощёчину дала:

— Очень смешно... Браво!

И, ни разу больше на меня не взглянув, устремилась к выходу. Я машинально сделала шаг назад, пропуская её в дверь, и так и осталась стоять прибитая этой странной долгожданной встречей, словно бетонной плитой. Впрочем, думаю, Ленке было не легче.

* * *

Конечно, первой реакцией было тоже развернуться и уехать. Дыхание перехватило, и это был не просто пресловутый ком в горле — мне словно удавку на шею накинули. Незабываемое, надо сказать, ощущение собственной никчемности и бессилия.

Но это же я. У меня же чем хуже ситуация, тем я непрошибаемее. Упрямее. И злее.

Уехать, да? А с какой стати? Я не денег взаймы просить пришла, не в родственнички набиваться. И с Денисом я не за бабки была и не из шалости. Я любила его. Любила! Пусть и недолго, но, может, так, как Ленкина мать и за двадцать лет не смогла! И отгребла я за это по самое не могу. Так неужели я до сих пор должна перед кем-то оправдываться?

Впрочем, Ленкина правда была в том, что я действительно зашла не с того края. Вместо того чтобы прямо написать «Привет, я Кобыркова», я добрых полтора часа пудрила ей мозг, прикидываясь журналисткой. И это действительно не смешно, особенно если учесть, что расспрашивала я её о Денисе. Эта шалость воняла цинизмом, признаю. И думаю, если бы не дети, Ленка с удовольствием завернула бы меня матом.

Ладно. Сама заварила, сама разгребу. Часа четыре, а то и пять, в запасе ещё есть.

Ходила по залу, рассматривала рисунки на стенах. Мариша тенью скользила за мной, тихонечко комментируя:

— Это Алечка рисовала... Это Илюша... Это Тамарочка...

— А ты рисуешь? — повернулась я к ней, и Мариша тут же смутилась и не ответила. Я улыбнулась. Ну конечно она рисует. — Покажешь?

— Хорошо...

Она ушла, и я осталась сама по себе. Опустилась в кресло и, нервно поглядывая на часы, принялась наблюдать.

Дети были разные, но дружные. Четырнадцать человек в зале, но не факт, что это все. Например, встречавшего нас на улице Мишки не было. Среди прочих выделялись два рыжих солнышка лет по восьми, явно близнецы — брат и сестра. Был мулат с шапкой мелких иссиня-чёрных кучеряшек и кореянка, со следами операции по поводу заячьей губы. Две девочки-подростка сидели чуть в стороне ото всех и, хихикая, бросали любопытные взгляды на Алекса. А он с серьёзным видом рассказывал что-то встречавшему нас во дворе Антону. И вокруг всего этого возилась целая ватага малышни от трёх до семи лет. Мне казалось, я нахожусь в птичнике — настолько плотным и по-детски звонким был гомон в комнате. Семейный детский дом? Очень на то похоже. И с одной стороны неожиданно, а с другой — я почему-то даже не была удивлена. Наоборот, это очень хорошо ложилось в контекст Ленки. Интересно, среди этих деток есть её кровные?

Кстати, она что-то долго отходит от шока. Ещё чуть-чуть, и я сама пойду её искать.

В какой-то момент один из пацанят забрался на стул и стянул со стола солёный огурец, за что тут же получил нагоняй от девчушки немногим старше себя:

— Андрей, мама сказала папу ждать!

Андрей добычу, естественно, не вернул, вместо этого зажал огурец в зубах и, шустро подцепив ещё и пару кружочков колбасы, тиканул из комнаты. Тут же сработал закон дурного примера, и к столу полезли ещё два пацана. Девочка упёрла руки в бока:

— Вы что, не поняли? Мама сказала, ничего не трогать! — этакая маленькая училка. Может, как раз-таки Ленкина? — Оля, скажи им!

Одна из девчонок постарше, из тех, что хихикали,  поглядывая на Алекса, хлопнула в ладоши:

— Илья, Сергей! Ну-ка!

И они тут же сделали вид, что просто проходили мимо. В комнату заглянул Мишка:

— Отец едет!

Тут же поднялась суета — уносились игрушки, заправлялось покрывало на диване, возвращались обратно к столу стулья... Просто поразительно, насколько всё было слажено. А ведь всего два слова и никаких указаний к действию! Скорее сигнал.

Я тоже поднялась. Ленкин игнор затянулся уже больше чем на полчаса, и начинал походить на банальный бойкот. А раз так, не хотелось бы, чтобы наши тёрки помешали их нормальному семейному ужину. Нужно было попробовать поговорить сейчас.

— А мама где? — спросила я Олю.

— С Кирюшей наверное, — пожала она плечами. — Хотите, я вас отведу?

Я кивнула Алексу «сейчас приду» и пошла за девочкой в холл.

— Мама где? — спросила та пробегающего мимо пацана.

— Не знаю! — на ходу крикнул он. — А ты не видела веник? Наро-о-од, кто видел веник? Срочно-о-о!

— Леночка там, — раздался над ухом тихий голос Мариши. — Пойдёмте, я отведу?

Оля тут же исчезла, а Мариша, обойдя вокруг ёлки, заглянула в одну из дверей тут же, в холле:

— Леночка ты здесь? — и потянула меня за собой: — Заходите, не бойтесь.

Я выдохнула и зашла.

Ленка с ребёнком на руках стояла у окна и просто тупо пялилась в него. Глянула на меня мельком и тут же снова отвернулась. Но мне показалось, что глаза её были покрасневшими.

— Вот, я принесла, — сказала мне Мариша, и только сейчас я заметила в её руках альбом для рисования. Заторможено кивнула и взяла его, не спеша открывать.

— Лен, прости. Понимаю, что не должна была так делать. Просто...

— Да, шутка была дурацкая, — сухо перебила она. — И как тебе только совести хватило? — Голос её тоже изменился, как и фигура. Стал более низким, грудным. И, несмотря на с трудом сдерживаемый гнев, тёплым. — Не понимаю, на что ты вообще рассчитывала?

— Не знаю, Лен. Это... Это так просто не объяснить.

— А не надо объяснять! Это никому не интересно!

Это прозвучало как: «И чего ты вообще припёрлась?» Повисла напряжённая тишина. Я в растерянности машинально открыла в альбом.

— Это ангел, — тут же мурлыкнула Мариша. — Леночкин ангел.

Я посмотрела внимательней и, несмотря на гнетущую атмосферу, не смогла сдержать улыбку. Ленкин ангел оказался этаким здоровым мужиком, крепко стоящим на широко расставленных ногах. Нарисовано просто, очень по-детски, но не карандашами и не фломастерами, а акварелью. Цвета полупрозрачные, чистые, отчего казалось, что и мощный ангелище этот — тоже чистый. В нём словно был какой-то внутренний свет. Я перелистнула.

— А это Илюшин ангел...

Девочка с длинными косами и, почему-то, в докторском халате.

— А это Тамарочкин ангел...

Лошадка с крыльями и цветами в длинной воздушной гриве.

— А это Мишуткин... А это Максимкин... Ксюшин... Антошин...

Весь альбом — ангелы, такие же разные и такие же дружные, как и жильцы этого дома.

— А твой ангел здесь есть? — спросила я, и Мариша с готовностью открыла нужную страницу.

Ну что сказать... Рисуночки-то конечно детские, но я не я, если это не Ленка. А иначе, откуда золотая коса и малыш на руках?

— Ты узнала её? — спросила вдруг Ленка. — Маришу узнала?

Я подняла голову от альбома:

— Нет... — глянула на девушку. — А должна?

— Не знаю, — пожала плечами Ленка. — Помнишь девочку-попрошайку, которую я как-то с улицы  в технарь притащила, а оттуда домой? Вот. Это она.

У меня, кажется, челюсть отвисла, я обалдело смотрела на Маришу и не знала, как реагировать.

— Отец же тогда нагрянул неожиданно и поймал меня с поличным. Маришку забрал и увёз куда-то... — и она вдруг замолчала, усмехнулась. — Хотя почему неожиданно, да? Да и зачем я тебе это рассказываю, ты же, наверное, лучше меня знаешь, как дело было...

Болезненная тема возникла так внезапно, что я растерялась, замямлила что-то невнятное, и в это же мгновение распахнулась дверь:

— Папа приехал! — захлёбываясь восторгом, взвизгнула девчушка лет шести. – Папа-а-а... — и тут же умчалась.

— Лиза! Ли-и-иза! — обеспокоенно крикнула ей вслед Ленка. — Оля! Аня!

Из-за косяка показалась девочка-подросток.

— Ань, проследи, чтобы Лизка голая на улицу не выскочила!

— Ага!

— Я тоже послежу? — вопросительно улыбнулась Мариша и, получив согласный кивок от Ленки, ушла.

Мы наконец-то остались одни, не считая маленького Кирюшу, но за всей этой кутерьмой оборвалась нить только что наклюнувшегося разговора. А начинать снова... Да Бог его знает, с чего!

— Лен, давай так — решилась я, — я не хочу нагнетать обстановку в твоём доме и тем более выносить сор за пределы этой комнаты. Я понимаю, что ты ждала не меня, а Камилу Трайбер, и поверь, мне есть, что сказать по этому поводу, но время ушло. Увы. У нас была возможность поговорить, но мы её упустили, а теперь... — помолчала, пытаясь разобраться в том, что меня смущает. — Знаешь, когда я ехала сюда, я не ожидала увидеть то, что увидела. У тебя замечательный дом и семья, и я не хотела бы портить вам вечер, как и продолжать любые разговоры на наши личные темы в присутствии твоего мужа. Поэтому просто скажи — мне уехать? Серьёзно, если тебе так невыносимо меня видеть, я уеду, и это совершенно без обид, поверь! Но пожалуйста, давай продолжим диалог хотя бы в сети?

Она усмехнулась:

— А о чём нам с тобой говорить, Люд?  И главное — зачем? У меня, как видишь, всё хорошо, у тебя, как я погляжу, тоже. Чего ещё? Или ты думаешь, отсиделась где-то, время выждала, а теперь явилась, и снова подружки? Так нет, Люд! Не снова, и не подружки. И, судя по всему, никогда ими и не были!

— Лен...

— И знаешь, ты была права, когда не назвалась сразу. Потому что если бы я знала что это ты, я не позвала бы тебя в свой дом!

— Папа-а-а-а... — заверещала в холле Лиза, да так звонко, что уши заложило. — Холо-о-о-одный!

И тут же раздалось нарочито басовитое, устрашающее рычание:

— Кто-о-о тут у меня такой тё-ё-ё-пленький...

Отчего девчушка заверещала ещё сильней:

— Йа-а-а... Папа-а-а...

И через распахнутую дверь я увидела в холее мужчину возле ёлки, а в его вытянутых вперёд руках извивалась, визжа от восторга, Лиза.

— Холо-о-о-одный! Йа-а-а-а-а....

А он страшно рычал и делал вид, что хочет прижать её к себе. На эту возню уже налетала остальная малышня и шумно нападала со всех сторон, пытаясь урвать хоть капельку экстрима и для себя. Веселье ту же превратилось в кутерьму. Мужчина кое-как пробрался сквозь неё и, сунувшись к нам в комнату, попытался перекричать визжащую свору:

— Лен, нам там ключи от летнего гаража нужны! От задних ворот!

Он был в припорошенной снегом куртке и в наполовину скинутом капюшоне с облепленной снегом меховой опушкой. Да собственно и лицо его, а именно — окладистая борода и усы тоже были в снежных комьях. Прям геолог какой-то.

— Папа-а-а холо-о-одный!.. — визжала Лиза.

— И меня, и меня заморозь!.. Моро-о-оз, красный но-о-ос!.. — наперебой орали дети.

— А это... Там, в ящике на входе смотри! — вынужденно повысила голос Лёнка, и Кирюха на её руках, поддавшись общему восторгу, начал весело повизгивать.

— Та-а-ак... На выход! — скомандовал геолог, и деловито волоча повисших на своих ногах детей, развернулся к выходу.

— Стоп, погоди! — спохватилась Ленка. — А летний же изнутри заперт! Это надо через мастерскую идти, открывать!

Мужчина развернулся обратно, немного озадаченный, опустил Лизу на пол, отодрал виснувшего на подоле своей куртки пацанёнка и, шутя, запульнул в него щепотью снега с капюшона.

— Слушай, ну а пошли тогда Мишку что ли, пусть он откроет... — Заметил наконец меня, кивнул мимоходом: — Добрый день. — И снова к Ленке: — А то чё ж я через весь дом одетый попрусь. А нам там ещё цепи сгрузить надо...

И тут дошло. Повернул ко мне голову, сощурился, вглядываясь — то ли пытаясь вспомнить, где мог видеть раньше, то ли просто не веря своим глазам. А я и сама узнала его только теперь.

— Привет, Лёш... — сказала нейтрально, словно вот только вчера виделись. Хотя, моя бы воля, я бы не хуже Лизы ему на шею кинулась, такой неудержимой радостью меня вдруг обдало! В сотни раз большей, чем когда увидела Ленку. Сердце забилось так часто, и так болезненно-сладко, что аж слегка закружилась голова и разлилась слабость под коленями.

Но ситуация не располагала к объятиям. К тому же, за первой волной почти детского счастья, я вдруг различила вторую — тоскливой зависти. И, черт возьми, ревности! Да! И, кажется, даже поняла, почему так бесилась Ленка, и почему не позвала бы в свой дом, если бы знала заранее, кто я на самом деле. Да я бы и сама не сунулась, если бы тоже знала, что увижу... Как же это, Господи? Я же думала, давно прошло?

— Мам, а дай ключи от машины, я планшет возьму, фотки Антону показать, — смело протиснулся в комнату Алекс, но тут же стушевался под обращёнными на него взглядами Ленки и Лёшки. Опомнился: — Здравствуйте... — и как путёвый протянул Лёшке руку. — Я Алекс.

— Алексей... — ошарашенно ответил тот.

— Не надо, Алекс, — шагнув к выходу и отчаянно унимая дрожь в голосе, попыталась улыбнуться я. — Мы уже уезжаем.

— Но мам...

— В другой раз покажешь.

— Но мам!

— Так, всё, хватит! — командно вмешалась Ленка. — Без ужина никто никуда не едет! Дети-и-и! Быстро мыть руки! — и положила руку Алексу на плечо: — Неси планшет, Алекс. Я тоже хочу посмотреть твои фотки. А потом покажу свои. Думаю, тебе будет интересно.

* * *

Как бы я хотела уйти! Просто исчезнуть отсюда в один миг, оказаться дома, в Гамбурге и, по-прежнему от случая к случаю томясь в счастливом неведении — а как там, на Родине? — подчиняться рациональному совету Николоса не ворошить прошлое. Но, главное, забыть об этой поездке!

И ведь я не злилась на Ленку с Лёшкой, за что? Не завидовала чёрной завистью, не ненавидела... Просто боялась того, что будет потом. Уже чувствовала промозглое дыхание сплина — изо дня в день, за месяцем месяц, год, другой... Просто потому, что мне даже нечего было противопоставить этой тоске. Нечем, несмотря на кажущееся благополучие собственной семьи, заполнить обнажившиеся вдруг пустоты.

Ребёнок от Ника?.. Да, Господи, прости, но я ведь не хочу его на самом деле! У меня ведь внутри сжимается всё от нежелания, когда думаю об этом! И если ещё пять дней назад я находила весомые основания для самообмана, то теперь, вдруг, — пустота.

Что ещё, работа? Да, как средство отвлечься здесь и сейчас — очень даже неплохо. Общение с учениками, креатив в реализации творческих проектов, само творчество, в конце концов, – это то, что я очень и очень люблю! Но когда по окончании рабочего дня не хочется ехать домой, потому что там... А что там? Идеальный порядок, показательный уют, видимое спокойствие. Достаток. Стабильность. Разве плохо? Нет. Но когда Ник в своём кабинете, я у себя в мастерской, а Алекс в своей комнате... Мы вроде и вместе, но каждый сам по себе, и наш дом кажется нежилым, как музей образцовой семьи, в котором роли счастливых домочадцев играют бездушные восковые куклы. И если ещё пару дней назад я могла назвать тысячу и одну причину, почему одиночество лучше коллектива, то сейчас, вдруг, снова пустота.

И вот в эту-то пустоту и самообман, в которых отныне не будет даже тёплого огонька «интересно, а как там, на Родине?», мне предстоит вернуться теперь, после того, как я увидела эталон живого счастья. И всё что я могу противопоставить грядущей тоске, это моя безмерная благодарность Нику. Буду напоминать себе о ней снова и снова, возводить в Абсолют и молиться на неё, как на святыню. И со временем, конечно, воспоминания о поездке сотрутся, пройдёт и очарование Ленкиной семьёй, в конце-то концов, пятнадцать детей — это далеко не мой идеал... Вообще не мой, если прямо честно. Вот только и благодарность — увы, не любовь.

Вот и спрашивается, зачем мне погружаться в этот контраст ещё глубже? Не разумнее ли просто уехать?

Но я по-прежнему сидела за замечательным семейным столом в доме, полном живого уюта и шумного счастья, и пыталась успокоиться. И, несмотря на то, что и хотела бы уехать... Не могла себя заставить.

Старшие девочки шустро подавали на стол, Ленка руководила процессом, а сама всё поглядывала на Алекса и грызла губу. Конечно, она признала в нём свою кровь! О чём тут говорить, сходство с Денисом было поразительное, и если бы она обратила внимание на Алекса сразу, как только мы приехали, возможно, и общение бы наше пошло в ином ключе. Наверное, Ленка тоже понимала это, а потому казалась растерянной, словно не знала, как быть дальше. Иногда она бросала вороватый взгляд на меня, а потом за мою спину, на проход, в который вот-вот должен был войти Лёшка, и на её бледных скулах цвели  взбудораженные малиновые пятна.

В этом напряжении прошло всего каких-то минут семь, хотя показалось – вечность, когда входная дверь хлопнула так, что на ёлке в холле зазвенели игрушки, и сразу же раздался безумный ор, просто конец света какой-то:

— Сестру-у-уха, твою мать... Ёпта-а-а...

Я испуганно, как и большинство детей, обернулась к двери, но не успела ничего увидеть — меня просто сорвало с места, смяло в холодных, заснеженных ручищах, поддёрнуло вверх и закружило на месте. И всё это под всё тот же дикий ор:

— Сеструха-а-а... Ёпта, я говорил — ещё увидимся?! А я говори-и-ил! – орал, хохотал, душил в объятиях.

Не выдержав накала страстей, заревел маленький Кирюха.

— Максим, хватит орать! — тут же прикрикнула Ленка, и меня наконец-то вернули на пол, тряхнули за плечи, заглядывая в лицо:

— Людка! Ну ты чего, сеструха, не узнала что ли?!

И я увидела красную обветренную морду, на половину неё — распахнутый в безумном счастливом хохоте рот и  узнала. Узнала!

— Макс! Макс!!!

И да простят меня Ленка, Лёшка и все вместе взятые, но я повисла у него на шее, запищала от восторга:

— Макс!

— Сеструха!

— Братан!

— Сестру-у-уха!

— Пап, ты бы хоть куртку снял! — раздалось вдруг откуда-то снизу тонким, но очень деловым тоном. — Ты весь в снеге, тётя об тебя заболеет!

Я машинально расцепила объятия, обернулась. Это та девчушка, что гоняла пацанов, когда они пытались воровать со стола колбасу. Макс присел перед ней на корточки:

— Ксюха, ты знаешь кто это? Это сестра папкина! — и вдруг, упершись локтем в колено, в порыве эмоций прикрыл лицо ладонью, мотнул головой: — Сеструха, блядь... Бля-я-ядь... Это пиздец какой-то...

— Макс... — вполголоса одёрнул его стоящий в проходе Лёшка. Он был уже без куртки и на руках его сидела Лиза. — Фильтруй базар, дети кругом.

И Макс поднялся, обвёл всю сидящую за столом детвору взглядом:

— Ну что, банда, знаете, кто это? — притянул меня к себе, стиснул за плечи. — Это сестра папкина, понятно? Тётя Люда!