Глава 1

Почему я не умею врать? Точнее, лгать то я умею, и весьма убедительно. Будь то начальник, навязчивая соседка или любимый мужчина всегда могу придумать объяснение любому своему поведению или странному поступку. Но перед своей десятилетней дочкой я теряюсь и чувствую себя неловко. Почему, сидя в мягких объятиях уютного кресла в гостиной, я ощущаю себя так, будто сижу на железном стуле под ярким светом прожектора? Детский голос на фоне моих фантазий звучит как грозный голос следователя.

Это неправильно!

Я — взрослая женщина, мне двадцать восемь лет, и я старший редактор популярного столичного журнала!

Только утром я была уверена в себе, как никогда. Шеф вызвал к десяти, и я прилетела в его кабинет с готовой концепцией спецвыпуска, которую Макс и арт-директор собирали всю ночь. Он полистал распечатки, посмотрел на меня поверх очков и сказал: «Переосмыслите». Всё. Одно слово. Я кивала, делала пометки в блокноте с пробковой обложкой — подарком Ника на прошлый Новый год — и думала: Сэм дала бы больше дельных советов, чем половина нашего HR-отдела. Десятилетний ребёнок — и тот честнее.

Ник остался у меня ночевать. Второй раз за неделю — наверное, это о чём-то говорит. Он храпел тихо, ровно, как старый кот, раскинув руки и захватив две трети одеяла. На тумбочке — его кружка с недопитым чаем «Тигровый глаз», который он заваривает на ночь и никогда не допивает. Я не убираю. Кажется, из таких мелочей и складывается жизнь рядом с человеком: его кружка, его храп, привычка оставлять ключи в замке внутренней стороной. А ещё — то, как он целует меня в висок перед уходом на работу, даже когда думает, что я сплю.

Квартира — съёмная, двухкомнатная, на Фрунзенской. Когда подписывала договор, казалось — временное решение. Перебивусь пару месяцев, найду что-то побольше. Три года прошло. Сэм ходит в школу через дорогу, я езжу на работу сорок минут на метро — с пересадкой на «Парке культуры», где вечная толкучка и мужик с баяном играет «Бесаме мучо» каждый чёртов день. Ник говорит, это придаёт городу характер. Я говорю, это придаёт мне головную боль.

И вот теперь сижу напротив собственной дочери и не могу связать двух слов. Утром я управляла отделом из двенадцати человек, а сейчас не могу объяснить десятилетнему ребёнку, почему ушла от его отца.

— Мама, может, расскажешь правду? — спрашивает дочь, скрестив руки на груди и глядя на меня строгим взглядом.

— А что, по—твоему, я сейчас рассказывала? — отвечаю я с напускной строгостью.

— Мама, мне всего десять, и сложно понять твою бессвязную историю о том, как ты была молодой и наивной.

Она права! Сама не понимаю, как так вышло, что восемь лет назад я сбежала от мужа с маленьким ребенком, следуя за своей мечтой. Причем сбежала так, словно мой муж был маньяком—убийцей, а мои родственники — неадекватными социопатами.

— Хорошо, давай начнем сначала.

Серафима усаживается на диван — разговор будет долгим.

— Ладно, хочешь правду — слушай. Твой папа был моей первой любовью, той самой, о которой пишут в книгах. От такой любви родилась ты. И все было бы хорошо, если бы не одно «но». Однажды я проснулась и осознала, что мир слишком велик и интересен. Но твой папа не разделял этого мнения, ему нравилась жизнь в Сочи, и он не хотел менять ее на шумный город с большими возможностями. Поэтому я уехала.

— Но почему ты тогда сказала, что у меня нет папы?

— Поначалу ты была слишком маленькой. Потом я была слишком занята. А потом... Ну, как—то не было повода.

Никогда в жизни я так не краснела от стыда. Моя речь казалась мне не убедительной, а причины для побега — какими—то детскими и инфантильными. О чем я только думала?! Как можно было уехать в Москву без денег с маленьким ребенком на руках?

Обязательно нужно поговорить об этом с нашим психологом.

Хотя что скажешь психологу? «Я ушла от мужа, потому что мне стало тесно»? Звучит как каприз. Но это правда — мне стало тесно. Не в квартире, не в городе, а в самой жизни, которую мы строили вдвоём. Дима вставал в пять, шёл на причал, возвращался к семи с запахом соли и бензина, ужинал, падал на диван, засыпал под телевизор. Каждая неделя была копией предыдущей. Я смотрела на это и думала: неужели это всё? Неужели вся моя жизнь — до конца — уместится между причалом и этим диваном?

А в Москве меня ждало то, чего я никогда не видела. Высотки, редакции, люди, которые говорили о вещах, не помещающихся в кухню нашей сочинской квартиры. Я хотела туда. Хотела так, что забрала дочь и сбежала, как бегут от пожара. Только Москва не встретила меня с распростёртыми объятиями. Первые месяцы я спала на раскладушке у Маринки Скворцовой, в её однокомнатной на Шаболовке, а Сэм — в коляске у стены. Но я ни разу не позвонила Диме и не сказала: «Я была неправа».

Гордыня? Возможно. А может, страх — стоило позвонить, и я бы вернулась. Села бы в поезд, приехала, увидела его на причале — загорелого, в старой майке, с верёвкой в руках — и всё. Все мои высотки и редакции рассыпались бы, как карточный домик.

— Мам, я не понимаю, почему папа не поехал с нами?

Вообще—то, я его не звала. Точнее, он так много говорил: «Я никогда не соглашусь жить в «скворечнике», что сами понимаете.

— Малыш, так получилось.

— Он не любил меня? Не хотел жить с нами?

С каждым словом ее голос становился все тоньше, и я боялась, что она заплачет. Что я могу ей сказать? Что разлюбила его? Что он был негодяем? Что я просто капризничала? Я не знаю, как объяснить ей это так, чтобы она поняла, но при этом не начала думать, что я плохая мать или что у нее плохой отец. Ведь тогда получается, что у нас должна быть идеальная семья, а ее как бы и нет.

— Все родители любят своих детей, даже если не всегда могут быть рядом.

— Тогда зачем они заставляют их страдать? Разве любовь не должна приносить радость?

Хороший вопрос.

Я молчу. Не потому что не знаю ответа, а потому что знаю его слишком хорошо. Любовь приносит радость — да. Но она же приносит боль, страх, усталость. Она заставляет выбирать, и каждый выбор ранит. Я выбрала себя. Дима выбрал Сочи. А Сэм не выбирала ничего — она просто осталась с тем, кто остался.

На кухне гудит холодильник. За стеной орёт соседский телевизор — Василий из четвёртого, вечно включает новости на полную громкость. Я смотрю на дочь и хочу сказать ей правду: я не знаю, правильно ли поступила. До сих пор не знаю. Внутри меня будто две женщины, и одна каждое утро встаёт в Москве, варит кофе, едет в редакцию, а другая лежит на диване в Сочи и смотрит, как Дима засыпает под телевизор. И обе считают, что живут правильно.

— Мам, ты со мной? — сердито спрашивает дочь, возвращая меня в реальность.

— Да, конечно! — отвечаю я, отмахиваясь. — Сэм, взрослые люди... они такие странные...

— Это я уже поняла! — закатывает глаза дочь. — Ты помнишь свое обещание?

Черт! Какое из них?

— Конечно, помню! — вру я, поднимаясь с кресла. Не дам маленькой мисс Марпл добраться до меня и на этом. — Почему ты вдруг об этом вспомнила?

— Потому что я только что придумала, как его использовать.