— 38 —

Алиса

Держусь. Сцепляю зубы так, что они ноют. Челюсть сводит, и я чувствую, как пульсирует боль в висках, словно молотки стучат.

Я приказываю себе: «Не смей. Дыши. Держись».

Голос в голове чужой, строгий, как учитель, который не терпит слабости. Но я уже не я — я бездушная машина, запрограммированная на движение вперёд, на выживание.

Включаю поворотник, перестраиваюсь в соседний ряд. Движение механическое, выверенное, как будто кто-то другой управляет моими руками.

Запрещаю себе любые эмоции, загоняю их вглубь, в тот угол, где они не смогут вырваться. Левой рукой сжимаю руль так, что костяшки белеют, а правая мёртвой хваткой держит телефон.

Экран мигает новым сообщением, но я не смотрю. Не могу. Не хочу. Пусть горит. Кто бы что мне не написал, это всё уже не имеет никакого значения. Всё кажется таким глупым, бесполезным и неважным.

Кусаю щёку изнутри, пока не чувствую солоноватый, металлический привкус крови. Боль простая, знакомая. Она послушна, её можно контролировать, приручить. В отличие от той, другой боли, что уже расползается под рёбрами, словно холодный, липкий ком, который растёт, давит, не даёт дышать. Он стягивает лёгкие, будто кто-то затянул невидимую верёвку вокруг груди, и я задыхаюсь, хотя воздух вокруг всё ещё есть.

Свет фар режет мокрый асфальт, отражаясь в лужах, как в разбитых зеркалах. Дворники монотонно шуршат, словно пытаются стереть не только дождь, но и всё то, что я не хочу видеть. Их ритм гипнотизирует, но я вдруг понимаю, что не слышу их. Не слышу ничего.

Только собственное ломкое, рваное дыхание, как будто я рыба, выброшенная на берег, и воздух больше не спасает. В груди горько, будто деготь разлили, и эта горечь растекается по венам, отравляя каждую клетку.

— Ещё три светофора… — шепчу я, уговаривая себя чужим, надтреснутым голосом.

Словно это заклинание, которое удержит меня от падения в пропасть. Словно, если я доеду до дома, всё станет проще. Но я знаю, что это ложь. Ничего не станет проще. Теперь уже нет…

Проезжаю ещё два перекрёстка. На третьем загорается красный, и внутри меня, будто кто-то дёргает стоп-кран. Всё. Не выдерживаю.

Останавливаю машину у обочины и мир вокруг исчезает. Прижимаюсь лбом к рулю, и меня прорывает.

— Мама, — шепчу в пустоту, и голос срывается на жалобный всхлип. — Мамочка…

Слово вырывается из горла, как крик о помощи, который никто не услышит. Дыхание перехватывает, и я задыхаюсь, захлёбываюсь слезами, которые текут без разрешения, без контроля. Они горячие, жгучие, как кислота, и я не могу их остановить.

Пытаюсь втянуть их обратно, проглотить, а они прорываются и не хотят останавливаться.

Плечи трясутся, губы дрожат. На языке — солёный привкус слёз, смешанный с кровью от прокушенной щеки. Я задыхаюсь, но не от нехватки воздуха, а от этой боли, которая раздирает меня изнутри.

Позади раздаётся раздражённый гудок. Кто-то сигналит, недовольный, что я замерла посреди дороги, как сломанный механизм. Но мне всё равно.

Пусть сигналят, пусть кричат, пусть весь мир рушится — мне уже не до них.

Сжимаю руль до белых костяшек и повторяю: «мама, мамочка, мамочка», будто это пароль, который откроет дверь назад, в любую точку, где она ещё жива. Где я смогу хотя бы с ней попращаться…

Я рано стала взрослой. Это не просто слова, брошенные для красоты. Это факт, выжженный в моей жизни, как клеймо.

С пятнадцати лет я была «ответственной». Когда отец ушёл, мама… сдулась. Словно из неё вынули стержень, и она осталась пустой оболочкой. Она потерялась в этом мире, как ребёнок в толпе, и так и не смогла найти дорогу обратно. Стала инфантильной, хрупкой, будто стеклянная фигурка, готовая разбиться от малейшего толчка.

Ей было страшно, одиноко, и я подхватила её, как младшую сестру. А что мне оставалось? Два ребёнка не выжили бы в этом мире. Один из нас должен был стать взрослым, и этим взрослым стала я.

Сама делала уроки, пока другие гуляли во дворе. Ходила на вокал и в художественную школу, потому что мама хотела, чтобы я «развивалась». А после занятий бежала встречать её с работы, потому что темно, страшно, и она боялась возвращаться одна.

Потом я взяла на себя всё: коммуналку, походы в поликлинику, вызов сантехника, когда трубы текли. Училась варить суп, пока училась ставить ей уколы, потому что она забывала принимать лекарства.

Я вырастила себя сама.

Не гуляла допоздна, не связывалась с сомнительными компаниями, училась на пятёрки, потому что знала: мне тащить нашу маленькую семью. Всё держать под контролем. Я же у мамы одна.

Но в итоге это я была ей мамой. Не она — мне.

Я вытирала её слёзы после очередного «не сложилось» с мужчиной, который обещал всё, а оставил только пустоту. Покупала билеты в театр, чтобы она хоть немного ожила, вырвалась из четырёх стен, где засиживалась, утопая в своих мыслях.

Вытаскивала её на прогулки, как капризного ребёнка: «Ну пойдём, мам, пойдём, тебе надо на воздух».

Записывала её на массаж, уговаривала лечить зубы, ругалась, когда она снова махала рукой на себя, на своё здоровье, на свою жизнь. А она капризничала, хмурилась, как маленькая девочка, и я чувствовала, как на моих плечах становится всё тяжелее.

И, конечно, её кредиты стали для меня ударом. После развода с Тимуром я пришла к ней, разбитая, ища поддержки, тепла, хоть слова. Но поддержка, как всегда, нужна была ей. Это, по-хорошему, и спасло меня тогда — отвлекло от собственной боли.

Она набрала долгов бездумно, спуская деньги на ремонт, «чтобы красиво было, вдруг ты с Тимуром приедешь», на «санаторий — врачи рекомендуют», на «Серёже надо помочь», а Серёжа растворился с первым тёплым днём весны, как дым.

А ведь я, находясь в браке, таскала ей пакеты с продуктами, подарки, переводила деньги по первому зову.

И вот оставшись вновь одна, я платила мамины долги. Потому что кто, если не я.

Поэтому когда я узнала, что она за моей спиной принимала «помощь» от Тимура, меня это обидело. Я же всё тащила, платила, жертвовала собой, злилась в моменты усталости, думала: «Брось её, пусть сама выгребает». Но не бросала.

А теперь… теперь всё это ерунда. Пшик. Не важно. Потому что ее больше нет…

Я осиротела.

Смешно звучит из уст взрослой женщины, но в висках пульсирует именно это слово — холодное, бездушное.

Я осталась одна во всём белом свете. Нет больше родных колен, в которые можно уткнуться лбом и расплакаться, как в детстве. Нет рук, которые гладят по волосам и шепчут: «Моя девочка, моя маленькая, ты устала».

Не будет больше не теплые слов и заботы. Никто не посмотрит на меня так, как умела только мама. Взглядом, в котором я одновременно прекрасна и нуждаюсь в защите.

Дышать получается плохо. Я кладу ладонь на грудь, будто могу удержать бешеный ритм сердца, которое колотится, как птица в клетке.

Пытаюсь собраться: надо ехать.

Ноги ватные, как после температуры, руки дрожат. Вытираю щёки тыльной стороной ладони. В чёрном экране телефона мелькает моё отражение. Чужое лицо, распухшие глаза, растёкшаяся тушь. Смеюсь тихо, горько. Смешно рыдать, если ты «взрослая». «Взрослая» — это теперь навсегда. Без права вернуть себя маленькой хотя бы на пять минут.

Дорога домой, как в тумане. Я даже не помню, где притормаживала. Мир потерял цвета, границы, смысл. Машины, как тени, дома, как картонные декорации.

Дверь квартиры поддаётся с первого поворота ключа. Я не разуваюсь, стою в прихожей, словно пытаюсь понять зачем я вообще сюда пришла. Мысли мельтешат в голове и не за одну не могу ухватиться.

Дохожу до дивана, как до спасительного берега, и падаю на него боком, не раздеваясь. Смотрю в одну точку. На маленькую, нелепую ворсинку на обивке. Она дрожит от моего дыхания, и я фиксирую её взглядом, как маяк, как последнюю нить, связывающую меня с реальностью.

Если отведу глаза — утону. Слёз больше нет. Я выжата, как лимон, как тряпка, которую выкручивали до последней капли.

В воздухе — ни звука. Только эта ворсинка, эта точка, и длинная, бесконечная пустота, в которой я впервые по-настоящему одна.

Я закрываю глаза, и в темноте вижу её лицо — не то, каким оно было в последние дни, бледное и уставшее, а то, каким оно было раньше. Когда она смеялась, когда обнимала меня, когда называла своей девочкой.

Пытаюсь удержать этот образ, но он ускользает, как песок сквозь пальцы. Она уже ушла. И я знаю, что больше никогда не поговорю с ней, не поспорю, не скажу как люблю и не услышу ее смех…