35. Полёт

76..77…78…

Меня вдавливает в кресло, сердце кажется бьётся где-то в горле, а в ушах болезненно звенит.

79…80…

Я чувствую, как шасси отрываются от взлётной полосы. Чаще всего самолеты разбиваются на взлёте или при посадке. Мне нельзя об этом думать, но я думаю. Одергиваю себя невероятным усилием воли и продолжаю считать. Это хоть как-то отвлекает.

81…

Хорошо, что не я у окна. Никогда не сажусь у окна. Самолёт устремляет нос вверх, набирая высоту.

82…83…

К чёрту. Лучше помолюсь.

Отче наш, иже еси…

Просто быстрей бы разрешили расстегнуть ремни, и это невыносимое давление на барабанные перепонки закончилось. Я сглатываю, пытаюсь уменьшить заложенность в ушах, но не помогает. Повторяю ещё раз.

Да прибудет царствие твоё…

— Надо с собой Чупа-чупсы брать, если так закладывает, — неожиданно холодно произносит мой сосед.

Я приоткрываю один глаз и кошусь на Аверина. Он впивается в меня внимательным взглядом, разглядывая, словно препарируемую лягушку на уроке биологии.

— Хотя в твоём случае, — Никита криво улыбается, — лучше конфеты с коньяком. Ну или коньяк с конфетами. Чтобы не трястись так, а то у меня даже кресло вибрирует.

Я отворачиваюсь и снова закрываю глаза. Шутник от бога, что сказать.

Да светится имя твоё…

— Знаешь, это совершенно иррационально, — будничным тоном продолжает Аверин. И что он вдруг решил ко мне прицепиться? Да ещё в такой момент, — Ты в курсе, что по статистике самолёт- самый безопасный вид транспорта?

Он издевается?

— Заткнись и не мешай молиться, — цежу я сквозь зубы, сильнее впиваясь подрагивающими влажными пальцами в подлокотники.

— Считаешь, это действенный способ от отказа двигателя? — весело фыркает Ник.

Я кидаю на Никиту убийственный взгляд. Про отказ двигателя это вообще ниже пояса. Самолёт как назло именно в этот момент резко потряхивает, и я чувствую, как мои глаза тут же невольно расширяются от страха.

Аверин вскидывает бровь, перестав улыбаться. Видимо, ужас, написанный на моём лице, его всё-таки впечатлил.

— Может вина попросишь? — советует он уже совершенно серьёзно, — Это точно действенней, чем обращаться к тому, кто, возможно, вообще не существует.

— Не веришь в бога? — не знаю, зачем я спрашиваю. Какая мне вообще разница. Пусть хоть сайентологом будет. Но разговор, даже такой странный, когда оба очевидно не горят желанием общаться, все равно отвлекает.

— А ты веришь? — вопрос Никиты звучит скорее как ироничное утверждение.

Я пожимаю плечами. Почему-то дерзить или отшучиваться на эту тему не хочется.

— Скорее всего да, — тихо произношу.

Ник скользит по мне тяжелым взглядом.

— Ну на твоём месте я бы в молитвах разочаровался, учитывая…

И он замолкает, не договорив. Но по его глазам, впившимся в меня, я и так прекрасно всё понимаю. Что он о Ракове сейчас. О той безобразной сцене вчера на корабле, свидетелем которой Аверин невольно стал. Во взгляде Никиты нет сочувствия или жалости. Скорее злость, неприятие, больно бьющее по моей гордости, и ещё что-то в самой глубине. Тёмное и затягивающее. Я сглатываю, не в силах отвернуться. Чётко улавливаю скрытую эмоцию, заставляющую кровь устремиться с бешеной скоростью по венам. Я слишком хорошо помню её. Желание. Моё лицо вспыхивает, и шум в ушах уже не имеет ничего общего с набором высоты. Как наваждение. Кто-то должен отвернуться. Нельзя же так сидеть и просто пялиться друг на друга.

Раздаётся спасительный звонок о том, что можно расстегнуть ремни. Я вздрагиваю и, заморгав, наконец отвожу от него взгляд. Боковым зрением улавливаю, как Никита утыкается в свой ноут. Мы вновь молчим, словно совершенно посторонние люди, случайно оказавшиеся на соседних креслах.

Когда мимо нас проходит стюардесса, Никита просит её принести белого вина и минералки. Молча протягивает мне полный бокал.

— Нет, спасибо, — я удивленно вскидываю брови. Я не просила.

— Пей, нам ещё садиться. И конфет попроси.

****

Проходит уже два часа полёта из запланированных двух сорока, а мы так больше и не обмолвились ни единым словом. Поначалу давящая тишина буквально выводила меня из себя, заставляя нервно ёрзать в кресле и то и дело кидать из-под опущенных ресниц косые взгляды на своего соседа, делающего вид, что меня просто не существует. Но два бокала вина и время сделали своё дело, и я немного расслабилась. Так даже лучше. Словно и не было ничего. Мы уже давно чужие малознакомые люди, которых ничего не связывает.

Через часа полтора я практически себя в этом убедила. В самолёте транслировали какую-то тупую комедию. И я, надев наушники, присоединилась к просмотру. Но стоило мне только отвлечься на небольшой экран, встроенный в спинку кресла передо мной, как шею, грудь, бедра и особенно голые коленки, выглядывающие из рваных джинс, начало попеременно нестерпимо жечь.

Я застываю, уставившись в экран, покусывая губы. Я уверена, что сейчас, когда он думает, что я не могу увидеть, Никита на меня смотрит. Не просто смотрит, разглядывает каждый миллиметр. Не знаю, почему я так чувствую его взгляд, словно он пальцами ведет по телу, но безошибочно угадываю направление. Кожу остро покалывает то тут, то там. Я пытаюсь не выдать себя, стараюсь дышать ровнее. Экран расплывается перед глазами, превращая картинку в цветастое пятно. Это всё вино и недосказанность. Нужно просто повернуться и сказать, чтобы прекратил, но я оттягиваю и оттягиваю этот момент, испытывая нервное возбуждение от его внимания. Может Аверин и не был никогда влюблен в меня, но в том, что физически я его очень сильно привлекаю, я была уверена. И сейчас, находя подтверждение, что ничего не изменилось даже через столько лет, я ощущаю острое удовлетворение. От того, что желанна даже вопреки. Словно у меня есть власть над ним, которой Ник не в силах сопротивляться. И поэтому я продолжаю сидеть, затаив дыхание и делая вид, что увлечена просмотром фильма, сюжет которого уже давно безвозвратно от меня ускользает.

Вздрагиваю и отмираю я только тогда, когда самолёт ухается в воздушную яму. Чёрт, со всеми этими играми в гляделки я даже про свою боязнь высоты позабыла, но сейчас она обрушивается на меня и придавливает бетонной плитой. Свет в салоне тухнет, а на табло загораются просьбы пристегнуть ремни. Я дрожащими пальцами выполняю указание и сильнее вжимаюсь в своё кресло, пытаясь справиться с панической атакой. Мамочки, да что ж так трясёт. Это же кончится, верно?

1…2…3…4…

Люди вокруг суетятся, женщина напротив накрывается кофтой с головой, мужчина в отдалении нервно смеётся. Самолёт накреняется как-то невыразимо, и мне кажется, что меня сейчас просто стошнит.

5…6…7…

— Мы не разобьёмся. Не трясись, — неожиданный шёпот практически в самое ухо заставляет меня вздрогнуть. Я в таком оцепенении, что даже не замечаю тот факт, что Ник явно сейчас нарушает моё личное пространство.

— Ты не можешь этого знать, — возражаю жалобно.

Никита так близко, что тепло его тела окутывает словно кокон, давая хоть какое-то чувство безопасности. Я неосознанно перехватываю его руку и крепко сжимаю своими холодными влажными пальцами. Чувствую, как мужская ладонь каменеет от моего прикосновения, чуть дергается, а потом слабо сжимает мою.

— Не могу, — спокойно соглашается он, разглядывая моё лицо.

— И совсем не боишься?

Он выглядит таким спокойным в то время, как самолёт мотает из стороны в сторону, и весь салон тревожно гудит, что мне это кажется ненормальным.

— Ну…твоя тревожность очень заразительна, Лин. Тут любого проберёт, — едва заметно улыбается Никита. В глубине чёрных глаз начинают плясать озорные искры. Он склоняется ближе ко мне и шепчет в самое ухо.

- Но ещё я думаю, что если мы сейчас действительно начнём падать, то я хотя бы могу попробовать осуществить последнее желание.

— Интересно… И какое же? — бормочу, смущаясь от ощущения его жаркого дыхания на своей коже.

Аверин отстраняется и будничным тоном произносит.

— Я бы трахнул тебя. Прямо в салоне.

Я на секунду замираю, открыв рот, от столь дикого предложения.

— Тут люди вообще-то, — не знаю, почему именно это тупое возражение приходит мне в голову.

— Ну бы все умерли. Странно стесняться почти трупов, не находишь?

Мне становится смешно. Это слишком безумная мысль, чтобы воспринимать её серьёзно.

— Ты бы не успел, — фыркаю я.

— Почему? Минут десять у меня бы точно было…

— Ты… — я хочу ещё что-то сказать, но дар речи пропадает от его тяжелого пронзающего взгляда. Будто он всё это всерьез говорит. И я снова подвисаю, теряя чувство пространства и времени.

В салоне загорается свет, а на табло разрешения отстегнуть ремни. Взгляд Никиты моментально становится отстраненным, покрываясь льдистой коркой.

— Ну что, отвлеклась? — тихо бросает он и отворачивается от меня, вновь всё внимание даря ноутбуку.

Я сглатываю, пытаясь понять, как реагировать. Выходит, он специально? Просто, чтобы я истерику не закатывала? Это…это… Я даже слов подобрать не могу, только краска смущения и стыда заливает щёки.

— Да пошёл ты, — произношу одними губами и ловлю на себе быстрый косой взгляд. Если не услышал, то точно почувствовал. Ну и отлично.

Заказываю ещё бокал и пытаюсь вникнуть в тупую комедию, которая уже подходит к концу.