Глава 43

Отчеты непотопляемого пирата. Запись 23

Когда мы с Верой ездили в тот единственный раз на Красную Поляну в Сочи, то гуляли на свежем воздухе несколько часов подряд, пока девица-красавица не стерла ноги в кровь. Терпела бедняга, хорошо, что я сам заметил ее хромоту и сходил в аптеку за пластырями. Она ни разу не пикнула и не пожаловалась.

Мы много держались за руки, любовались сумасшедшими видами, стоя близко друг к другу. Обычно Вера — спереди, я — за спиной, руки на ее талии. Изредка утыкался в ее шею, пьянея от аромата кожи, улыбался от волной накатывающих воспоминаний. Хотел ее тогда до дрожи, не поверите. Впрочем, как и сейчас. Но тогда я и не надеялся, что второй раз состоится. Теперь не сомневаюсь, что все у нас получится.

Вера была серьезной. Она вообще чаще всего серьезная, даже в моих воспоминаниях всплывают прежде всего ее умные, строгие глаза, сжатые губы. Сложно было заставить ее улыбаться, не говоря уже о том, чтобы вызвать смех. Она запрещала себе радоваться, снова и снова возвращаясь к мысли о вероятности состоявшегося инфицирования. Всегда находилась в тонусе, контролировала ситуацию. Даже когда потом, спустя недели, я будил ночью, если вдруг захотелось ее, Вера обязательно следила за каждым действием, не позволяя вольностей. И мне такое поведение казалось знакомым и понятным. Мы были с ней как два контролера, преуспевших в своем деле на зависть друг другу, оба чокнутые, попробуй разберись, кто больше.

Нам было хорошо вместе с первого дня. Может, поэтому удалось так быстро привыкнуть к жизни вдвоем.

Пока Кустов ведет машину, я пишу краткое письмо своему другу, бывшему психиатру, благодарю за идею ведения отчетов. Я не знаю как, почему, но они действительно работают! С тех пор, как я начал их составлять, мне страшно везет. Есть, конечно, и неприятности, но все равно они намного лучше того, что происходило со мной из года в год ранее.

Не могу сдержаться и говорю вслух, как бы невзначай:

— Вера беременна.

— Да? — искренне удивляется Артём. — А от кого?

Я пихаю его в плечо, он начинает смеяться:

— Ни фига себе, — качает головой. — Серьезно? Не врешь? Мне можешь сказать правду.

— Я тебя убью сейчас.

Он серьезнеет:

— Ну поздравляю. Мужик ты, что еще скажешь. А кого ждете, уже известно?

— Нет, кажется. Но сам факт этого сносит крышу. Так что… я, конечно, хочу прикопать Марка за Арину, но нужно сделать это так, чтобы без исков в суде, понимаешь? У меня теперь есть люди, за которых я несу ответственность.

— Наконец-то. Ты ж этого всю жизнь хотел.

— А чего хотел ты?

— Ха. Терпеть не могу, когда кому-то от меня что-то нужно.

Кто бы сомневался. Меняю тему:

— Ты давно знаешь про мои проблемы?

— В каком плане? — Артём делает вид, что удивляется.

— Кустов, не строй из себя дурака. Ты спросил, от кого Вера беременна. Ну и до этого намекал пару раз. Что я, совсем идиот, что ли?

— Мама сказала.

— Да знаю уже.

— Почти сразу, как ты перед ней разнылся. Через пару дней мне позвонила.

— Трындец. Это ж сколько лет уже? И молчал.

— Но это хорошо, что мама мне доверилась. Потому что до этого она излила душу своим тренерам по йоге, и они ей такого насоветовали… — Он закатывает глаза. — Благо я вовремя отговорил ее действовать.

— Чего-о? — Я стону, закрывая лицо рукой.

— О да. Они ей порекомендовали позвать тебя на семинар, чтобы там обработать на тему женского начала в мужчинах.

— Не понял?

— Ну, раз из-за психотравмы бабы у тебя под запретом, почему бы не поискать родственную душу среди представителей… своего пола.

— Бл*дь. Так вот почему они так на меня смотрят, когда прихожу фотографировать их тусовки. Мама превзошла себя. Еще бы статус поставила в «Одноклассниках».

— Если тебе станет легче, то тема ВИЧ у них в последнее время самая актуальная. И мне настоятельно советовали заняться йогой. Можно подумать, сев на шпагат, я смогу победить вирус. — Артём кривит губы, отворачивается, пряча эмоции.

— Ты терапию начал?

— Нет еще.

— Надо, Артём.

— На хрена?

— Поверь мне, ублюдочная полоса когда-нибудь закончится и жить тебе захочется. И лучше, чтобы возможностей у тебя в этот момент было максимальное количество.

Он хмыкает:

— Я правда любил Веру. Может, ей моей любви оказалось мало. Или не поняла она меня. Все запуталось. Я такой, какой есть.

— Гордиться тебе нечем.

— Но я рад, что у тебя с ней все хорошо. Нет, серьезно. Будьте счастливы. Ты заслужил. Ну и она тоже, пусть будет в порядке. А я попытаюсь загнать свои чувства подальше. Будто и не было ничего. Покрестить-то ребенка позовете? Все ж я вас свел вместе, а спасибо так и не услышал.

— Иди к черту.

Артём паркует машину, и мы двигаемся к современному одноэтажному зданию, в котором и находится место Икс — студия загадочного Креманкина.

Заперто, но, побродив некоторое время вокруг строения, мы приходим к согласию насчет того, что из форточки звучит еле уловимая музыка. Стучимся настойчивее, долбимся.

В итоге нам все же открывают, и на пороге, кто бы сомневался, Арина собственной персоной. Заспанная и закутанная в одеяло. Смотрит на нас вытаращенными глазами, моргает, будто не узнает, а затем кидается и обнимает обоих, да с такой силой, что мы с Артёмом стукаемся лбами. Она виснет на наших шеях. Мы ее тут же подхватываем, тоже обнимаем.

— Помогите мне, я больше не могу, — шепчет Арина.

Я выпрямляюсь, отстраняя сестру, и, сжав кулаки, делаю шаг внутрь, но что-то, вернее кто-то, тормозит движение. Артём:

— Спокойно. Вера беременна, не забывай. А мне терять все равно нечего.

— Вера беременна! — хлопает в ладоши Арина, затем под моим строгим взглядом опускает глаза и цепляется за мое плечо.

Сначала в студию заходит Артём, затем я, следом Арина. Небольшой коридор обрывается так же резко, как и начинается, и мы попадаем в просторную круглую комнату без окон, окрашенную черной краской. И повсюду, не поверите, приколоты к стенам, развешаны на лесках, подобно выстиранному белью, фотографии сестры.

Да, в том же самом стиле, что и на Фестивале. Гребаное искусство насилия, принуждения, избиения, эротики — все переплелось, смешалось. Тошнит. Здесь столько образов, ракурсов — клянусь, хватит на полноценную выставку.

— Твою ж мать, — выдыхаю я, оглядываясь. Достаю сигареты, закуриваю.

Арина все еще держится за мое плечо, утыкается в него.

— Прости меня.

— Но зачем?! Арина, тебе действительно это нравится? Он тебя принуждал?

— Нет!

Это ответ на первый или второй вопрос? А затем она тихо добавляет:

— Поначалу было классно. Он казался интересным, умным, недосягаемым. Он фотографировал меня, и под объективом его камеры я превращалась в богиню. Марк видел меня такой, как никто и никогда! — горячо заверяет.

— А потом? — спрашивает Артём сквозь зубы.

— А потом все пошло не так. Ему нужно было больше эмоций, чем я способна показать, глубже образы, чем те, что я могу изобразить. Он художник, он так видит. А нарисованные синяки не передают и половины страсти, что была между нами.

Мы с Кустовым ругаемся, что примечательно, одними и теми же словами.

— Я не могла рассказать вам! Вы бы его убили! — кричит Арина, плача. — Или покалечили. А Марк бы вас уничтожил — после. Самой же уйти не получалось. Он как зараза. Сколько раз я рвала с ним, убегала! Помнишь тот вечер, когда ты приехал к Вере и нашел там меня якобы после ограбления? Я поклялась, что больше никогда не позволю Марку к себе прикоснуться. Он перешел все границы. Я думала, что умираю, а он скакал вокруг с камерой, как психопат. А потом… потом он приехал, и… я сама села в его машину. Понимаете, даже когда он меня бил, он всегда оставался очень нежным.

— О чем ты, черт подери? — рычит Артём.

— Утешал, обнимал, целовал. Шептал: «Потерпи, моя маленькая, моя хорошая. Немножечко осталось, ты умница, красавица, ты самая лучшая. Еще капельку, один разочек, любимая…» — Ее глаза блестят фанатизмом, от которого становится жутко.

Что-то такое я уже видел в совсем других глазах. Безумие человека, готового на все, чтобы оправдать поступки, на которые толкают внутренние демоны.

— Марк умеет так жалеть… как никто в мире. Ради того, чтобы он жалел, обнимал, шептал и любил, можно стерпеть многое.

— То есть тебе здесь хорошо? — Получается громче и грубее, чем я планировал. — Нам с Артёмом уйти, ты остаешься?

— Нет! Заберите меня, умоляю. Прекратите это. Сделайте так, чтобы он перестал мне звонить, приезжать. Пожалуйста. Я сама не справлюсь. В минуту просветления я послала фотку на Фестиваль, чтобы ты, — Арина ударяет меня по плечу, — все понял. Но ты так долго не понимал… ничего! Марк, как узнал, был в ярости, он презирает подобные конкурсы.

— Птица другого полета, еще бы.

— Но он никогда, клянусь, никогда не бил меня просто так или в наказание. Только ради искусства. В остальном он самый нежный и лучший.

— Птица какого там полета?! — орет Артём на сестру, и когда та закатывается в рыданиях, бросается на портреты и начинает их рвать.

Помешкав несколько секунд, я к нему присоединяюсь. Мы швыряем мебель, топчем фотографии, кромсаем плотную бумагу, едва отдавая себе отчет, что это бесполезно: в любой ближайшей фотомастерской можно распечатать еще тысячу снимков.

Арина тоже к нам присоединяется, схватив большие ножницы. Ее глаза снова блестят, но сейчас энтузиазмом и жаждой прекратить все это, она с остервенением режет произведения отвратительного искусства на мельчайшие кусочки, подобно шредеру. А затем начинает резать себе волосы, но тут мы с Артёмом подключаемся и забираем острый предмет из ее рук.

— Вы же мне поможете? — спрашивает она через полчаса.

Мы втроем сидим на полу в студии, пьем односолодовый виски из горла, передавая бутылку из бара Креманкина Великого по кругу.

Арина морщится, делая глоток, зажимает рот тыльной стороной запястья, кашляет, кривится. Впалые щеки тут же вспыхивают румянцем, глаза косеют. Совсем еще ребенок.

— А где вы вообще познакомились?

— Он сам нашел меня и написал первым. Понравились мои фото в соцсетях. Кстати, твоего авторства, Вик.

— Кабздец как приятно слышать.

— Но он нашел в них море ошибок. И раскритиковал каждую.

— Да куда уж мне, — киваю на горы изрезанной бумаги вокруг, — до профессионалов.

— Марк от меня не отстанет, пока не закончит свою долбаную выставку. А это еще два образа. — Арина снова начинает плакать. — Но я не выдержу! Он там такое придумал! — Она закрывает лицо ладонями. — Не смогу. Не переживу. Мне страшно от его планов.

— Никаких образов больше не будет.

— Я здесь все, на хрен, подожгу с ним вместе, если только сунется. Уж я в курсе, как это делается. Кстати, где он?

— Вик, не надо, — пораженно шепчет Арина. — Не вздумай, не связывайся с ним. Я знаю, ради меня ты и не такое сделаешь, но не подставляйся.

— Так где он, Арин? — повторяю вопрос.

— Улетел по делам в Париж. Послезавтра… — Она делает паузу, смотрит на часы, — нет, уже завтра утром вернется.

— Интересно, он когда-нибудь слышал о СПИД-терроризме? — задумчиво тянет Кустов, встречаясь со мной взглядом. — Белов, будет весело, обещаю. Не так тепло, конечно, как от горящего человека, но тоже не замерзнем.

* * *

«Конечно, родная, как только здесь закончу — сразу к тебе», — пишу Вере.

«Я очень сильно по тебе соскучилась. Мама твердит без остановки, что ты не приедешь, вовсю строит планы, как будем сами воспитывать малыша. Собирается уходить на пенсию и сидеть с ним, пока я пойду работать чуть ли не сразу после родов. И устраивать личную жизнь».

«Вер, ты же понимаешь, что я приеду?»

«Да, но ее слова тяжело игнорировать. Тем более я бы сама хотела сидеть с ребенком, хотя бы первый год. А папе ты понравился. Но он тоже считает, что больше мы тебя не увидим».

«И тем не менее я ему понравился?» — Отправляю Вере смеющийся смайлик. — «Обещаю, что как только разрулю проблемы, сразу за тобой, первым делом. Как ты себя чувствуешь?»

«Тошнит постоянно, но это неплохо. Так я точно знаю, что беременная: токсикоз во всей красе. А сегодня утром, когда проснулась без тошноты, перепугалась до смерти. Вернее, мама подлила масла в огонь, сказав, что это плохой знак. Настраивайся, дочка, на худшее. У нее так же было, и она потеряла ребенка. Но перед завтраком, к счастью, мне снова поплохело».

«Вер, блин… Все хорошо будет».

«Прости, что жалуюсь тебе на маму, это ужасно некрасиво. Да я и не жалуюсь вовсе, она замечательная. Но умеет себя накручивать с пол-оборота, да и меня заодно. Хотя я сопротивляюсь, честно».

«Сопротивляйся изо всех сил, Вер. У нас все будет прекрасно, обещаю тебе. Больше позитива. Тебе сейчас только он и нужен».

«Ты прав, милый. Но когда ты рядом, мне спокойнее».

«Я скоро буду снова. Просто подожди».

О том, что мы с Артёмом только что здоровски разукрасили физиономию — и не только ее — одному из самых известных фотографов Европы, я писать не стал. Пальцы ноют и немеют, отчего печатать сообщения сложновато, но игнорировать Верин зов о помощи нельзя. Вы же знаете, какая она. Накрутит себя до предела, потом попробуй назад раскрути, убеди, что всё в порядке. Поэтому я набираю ей сообщения, пока Креманкин отхаркивает кровь, силясь подняться на четвереньки.

Вы, возможно, думаете о нас с Артёмом как о двух отморозках, предпочитающих любой конфликт решать на кулаках. Думайте что хотите. Это наша сестра, и отвадить от нее психически нездорового козла мы обязаны. И используем тот способ, до которого додумались.

В любом случае по-хорошему Креманкин разговаривать не захотел. Мы пытались. Уверенный в себе, прилизанный гелем гад появился час назад на пороге студии и начал кричать, чтобы мы убирались с его территории куда подальше, иначе он вот сейчас же вызовет полицию. И вообще, все претензии по поводу сестры готов принять его адвокат, а сам он разговаривать с такими нищебродами не намерен.

Ну как ему было не врезать после такого, судите сами.

К слову, Арина прячется у меня дома. За прошедшие сутки мы с Артёмом впервые оставили ее без присмотра, до этого разговаривали без остановки обо всем на свете, стараясь отвлечь. Без шуток, у меня челюсть болела.

Короткая перепалка показала, что бить Марк умеет только хрупких молоденьких девчат, против нас он лишь смехотворно замахивался, теряя равновесие от собственных неуклюжих движений.

Он, конечно, физически развит и подтянут, тренажерку посещает регулярно, без сомнений, но сила — ничто, когда нет техники. А на нашей с Артёмом стороне, помимо количественного преимущества, насмерть стояли злость и желание отомстить за сестру.

— Ты сейчас же удаляешь Аринины фотографии со всех ресурсов, не сохранив ни единой копии, — говорю я Креманкину, убирая телефон в задний карман джинсов.

— Рехнулся?! Татуированный фрик, ты представляешь себе, сколько там часов работы?! Сколько сил, времени, идей? Они золотые! Лучшая моя выставка! Да я скорее сдохну. Ну давайте, убивайте. Что застыли? Кишка тонка? В тюрьму не хочется, да? Тогда проваливайте отсюда. Ладно, это избиение я вам прощу, так уж и быть. Понимаю, сестренку жалко. Но выросла деваха-то ваша. Видели бы вы, на что она способна, какой потенциал хранит… — Он не успевает договорить, получая еще один удар от Артёма.

— Садись, мать твою. — Кустов хватает его за подмышки, поднимает и бросает на стул, заставляет откинуться на спинку, держит. Хватка мертвая, из лап этого лося не вырваться.

— Арина, должно быть, рассказывала, что у ее брата ВИЧ? — спокойно говорит Артём.

Креманкин моргает, смотрит на нас непонимающе.

— Как, нет? — удивляюсь я. — Ну так вот, почитай, — протягиваю ему медицинскую справку, которую тот быстро пробегает глазами.

— Хреновы твои дела, парень, — говорит он мне.

— Не то слово. Так вот, мне по хрену, как подыхать. — Задираю майку, показывая живот и грудь. Марк аж трясется от вида шрамов. Мне становится немного не по себе в этот момент, но план есть план, следуем ему. — Смотри, что он делает с кожей. Такая вот деформация. Хочешь себе такую же красоту?

Креманкин таращится на меня, дергается, пытаясь встать, но не тут-то было: Артём вцепился мертвой хваткой. Между тем я распечатываю шприц, выпускаю из него воздух и прокалываю себе вену, набираю чуток крови, затем демонстративно выпускаю ее вверх фонтанчиком. Марк морщится, отворачивается. В ужасе вырывается.

— Ты что задумал? Э! Это убийство! Тебя посадят! Не вздумай, слышишь? Ты сгниешь в тюрьме!

Я подхожу, хватаю его руку, задираю рукав. Марк страшно орет, клянется, что сделает все на свете, пытается откупиться, обещая золотые горы. Одолевают странные ощущения, пока вгоняю иглу ему в руку. Мы переглядываемся с Артёмом, тот кивает.

Потом отходим от Марка, он падает на пол и рыдает. Некоторое время наблюдаем за этим уродом, курим. Затем, когда Креманкин немного успокаивается, я подхожу и показываю ему свой паспорт, в который Марк смотрит, не сразу фокусируя взгляд.

— Слушай меня, тварь. Моя фамилия Белов, читай, ну же, если не разучился.

Артём подходит и показывает ему свои права.

— Видишь, какая фамилия на справке? ВИЧ у него. А я полностью здоров, недавно проверялся. И ты, пока что. Но, сука, если ты еще хотя бы раз попадешься или мне, или ему на глаза, не дай Боже встретишься с Ариной либо ответишь на ее звонок или сообщение, — а она девица непредсказуемая и наивная в силу возраста, — либо опубликуешь где-то фотки сестры, инъекцию мы повторим. Но на этот раз с верным братом.

Лишь бы Креманкин не рискнул проверить, насколько решительно мы настроены. Ведь одно дело — напугать, другое — преднамеренно убить. Остается надеяться, что цель достигнута и Марк в ужасе.

— Мне терять нечего, ты понял? — гаркает Артём для закрепления эффекта. — По-любому сдохну, с тобой или без. Так что найди себе другую работу. Фотографируй природу, спорт, еду, а от девок отвали. Уяснил? Пойдешь в полицию — тот же итог. Достану тебя все равно. Я ходячий труп, мне похрен на все.

В ответ кивок. На этом мы уходим. Можно было разобраться с ним жестче, сломать пару костей например, но мы не готовы ставить на кон свое будущее. А оно у нас есть: и у меня, и у Кустова. Несмотря на все страшные уроки, которые нам преподала жизнь. Да, возможно, заслуженно, но непомерно жестоко. Навсегда сломав, не позволив вернуться к себе предыдущему. Заставив приспособиться. Выстроить себя заново. Я уже смог. Получится ли у Артёма?

— Это не правда, ты ведь понимаешь? — говорю ему. — У тебя есть будущее. И ты не ходячий труп. Если захочешь, то все может измениться. Работа, семья, другая жизнь. Только нужно захотеть.

Он лишь подмигивает на мой внезапный порыв поддержать.

С Кустовым мы никогда не сможем общаться как раньше. Вера навсегда встала между нами, рассорив, — оба это понимаем. То, что он сделал, простить нельзя. Забыть — время покажет. Но в машине перед особняком Марата Эльдаровича мы жмем друг другу ладони крепко.

И все же нет, я не смогу забыть то, что Кустов сделал с моей любимой девушкой, а ему придется жить с чувством вины. Но что бы ни случилось, я буду звонить и спрашивать, как у него дела и как проходит лечение. И если он напишет, чтобы я купил курить, то сорвусь и приеду.

* * *

Перед тем как позвонить в высоченные резные ворота, я еще раз проверяю почту и вижу, что упало письмо от Олега Николаевича Баля. Он пишет, что рад за нас с Верой и что самое лучшее нас ждет впереди. Это странно — общаться с человеком, которого не видел ни разу в жизни (да и не хочется, если честно), но который знает обо мне все, даже самые страшные вещи. Набираю полную грудь воздуха, выдыхаю и звоню в домофон.

Артём ждет в машине с телефоном в руке, настроен решительно, кивает мне, подбадривая. Ему не нравится блестящая идея сдаться врагам добровольно, но мне не терпится поставить в этом деле точку. Меня ждет море дел. Я знаю точно, что мать несчастлива в браке, Арина находится в депрессии после случившегося, моя беременная мнительная невеста подвергается ежедневным атакам своей еще более мнительной и негативно настроенной матери, а брат обещал начать терапию, только если я выживу, запросто переложив на мои плечи ответственность еще и за свою жизнь.

Как-то так вышло, что все они накинули крючки мне на шею — приходится двигаться, выживать, тянуть.

Улыбаюсь, заходя в просторный двор. Уже знаю, что буду говорить.

Встречает меня незнакомый мужчина средних лет, отдаленно похожий на Марата Эльдаровича, но моложе и стройнее в два раза. Он улыбается, и сходство испаряется, будто не было. Смотрит остро, внимательно, одет дорого, на прислугу не похож, хотя попробуй разбери: Анатолий Петрович тоже на вид бизнесмен.

— Добрый день. Я звонил Марату Эльдаровичу насчет встречи, он сказал, что будет ждать меня сегодня, — говорю вежливо, без вызова. Я настроен на мир, надеюсь, они тоже.

— Виктор Станиславович? — Мужчина тянет мне руку, пожимаю. — Меня зовут Руслан Эльдарович, можно просто Руслан. Проходите, я ждал вас.

Мы заходим в дом, идем по просторной прихожей. Краем глаза я отмечаю ужасно безвкусный, но бесстыдно дорогой ремонт. Те самые малахитовые гобелены, позолоченные диваны с рюшами и кисточками, на которых так настаивал мой бывший клиент. Неуютно тут, будто пыльно. А может, я просто понимаю, куда попал и что могу не выбраться. В прошлый раз они закрыли меня в гараже, нацепив мешок на голову, облили бензином — чего ждать на этот?

Но бежать поздно. В кабинете нас двое. Руслан чувствует себя здесь как дома. Пока он серьезен, снова похож на Марата Эльдаровича — делаю ставку на брата. Мне показывают садиться на стул напротив стола, за которым уже устроился в громадном кожаном кресле Руслан, предлагают чай, кофе. Все это лишнее.

— Рад с вами познакомиться, Руслан, но о встрече я договаривался с другим человеком, — снова пытаюсь перейти к разговору.

— Знаю, Виктор. Но Марат Эльдарович очень занят, его сейчас нет в стране. А поговорить с вами нужно. Тем более мы не ожидали, что вы позвоните сами, да еще решитесь приехать после случившегося.

Скрещиваю руки на груди. Можно подумать, мне оставили выбор.

Он продолжает:

— Я восхищен. Думал, что потерял вас после шоу, которое устроил Анатолий Петрович.

— Потеряли меня? В каком смысле?

Руслан отвечает на сообщение в телефоне, просит подождать одну минуту.

— Давайте договоримся хоть до чего-нибудь в отношении… — начинаю я говорить и резко замолкаю, прервавшись на полуслове.

— Продолжайте, я в курсе всего.

Ах, вот оно что. Вся семья Эльдаровичей в курсе.

— В отношении моей травли. А раз вы в курсе всего, что со мной случилось много лет назад, моих слабостей, страхов, то скажите наконец, чего вы в итоге добиваетесь. Уничтожить Костикова удалось и без моей помощи. Хотите преподать урок — так у вас вышло.

— Вы пришли за этим?

— Да. Я понимаю, что мне с вами не тягаться ни в плане денег, ни в плане связей. Вы играючи прочитали историю моей жизни, которую я скрываю всеми возможными способами. И теперь жжете мое имущество, угрожаете мне или моим близким. Чего вы от меня хотите? Скажите — я сделаю. Только отпустите уже.

— Стоп. Виктор, вы запутались. Экспертиза показала, что поджога не было. В студии перемкнуло проводку или что там еще.

— Да, но…

— Не было поджога. Случился несчастный случай. Виктор Станиславович, вы за кого меня принимаете? За маньяка какого-то? Вы уже встречались с одним, поэтому ищете черты того сумасшедшего, который вас изувечил, в каждом теперь?

— Методы ваши не внушают доверия. Гараж, мешок…

— Я хочу предложить вам работу, — вздыхает Руслан, откинувшись на спинку стула.

Дверь открывается, заходит Анатолий Петрович. Я тут же напрягаюсь всем телом, но тот идет мимо с подносом. Ставит на стол кофе для себя, меня и Руслана. Сам присаживается на диван поодаль, коротко поздоровавшись.

— Вы извините, что так вышло. Цель была иной. Мы хотели выяснить, кто вы такой, почему не идете навстречу, отвергаете все предложения. И такое узнали… Ваша история переполошила всех. Не каждый день встретишь человека, прошедшего через ад и оставшегося в своем уме. Передайте спасибо вашей подружке, кстати, без нее бы мы не знали, куда копать.

— Алиске.

— Кажется, да. Хорошенькая и очень на вас обиженная блондиночка. Мы решили провести эксперимент. Наверное, это было слишком, но даю слово, никто не ожидал, что на вас так подействует обливание бензином. Хотели припугнуть, не более.

Включается Анатолий Петрович:

— А потом сгорела ваша студия. И грех было не воспользоваться ситуацией.

— Случайно ехали мимо, а тут сюрприз? — саркастически улыбаюсь я, не веря ни единому слову.

— Именно. У вас с утра съемка должна была быть, это я забронировал часы. Нужно было поговорить с вами. Подъезжаю и вижу: здание сгорело. И вы рядом сидите.

— Решили добить? — усмехаюсь.

— Это было лишнее, — холодно перебивает Руслан. — Анатолий Петрович должен был с вами связаться для того, чтобы переговорить насчет нашего предложения, а не устраивать похищение.

— Какого предложения?

— Сигарету, может? — услужливо протягивает мне пачку Анатолий Петрович.

Издевается, сука. Ладно. Я киваю, беру из его рук. Подкуриваю от протянутой зажигалки. Они оба наблюдают за мной неотрывно. Видимо, правда разузнали все от и до. Заинтересовал их, надо же. Пожимаю плечами. Щелкаю зажигалкой, подношу к огню ладонь, терплю, затем отдергиваю. При этом смотрю Руслану в глаза. Он хлопает в ладоши, без шуток. Это перебор, поэтому я никак не реагирую.

— В подвале было страшно, — добавляю.

— Методы, которыми пользуются люди моего брата, я не одобряю, — сухо добавляет Руслан. — Я хочу предложить вам хорошее место. Мне нравятся все ваши идеи по отелю на Яблоневой, и впечатлило то, как вы спорили с Маратом, отстаивая свою точку зрения: корректно, настойчиво и аргументированно. Также я посмотрел другие ваши проекты и даже фотографии. И вы мне угодили. Как человек, личность. Вы активный, смелый, преданный. Полный энтузиазма. Не хотите поработать на меня?

— Спасибо, нет. Уже поработал.

— Вы не поняли, не на брата. А на меня. Он затеял всю эту возню с Костиковым из-за меня, но я его не просил. Мне уже давно нет дела ни до вашего бывшего босса, ни до его жены, бывшей когда-то моей женой. Ладно, не суть. Я готовлю огромный проект сети отелей по Черноморскому побережью, начиная от Крыма и заканчивая Адлером. Возможно, прорвемся и в Абхазию. Кое-что будем строить. Если найдем подходящие отели, выкупим и переделаем.

— А какая концепция?

— Вот вы мне и скажете. Вернее, не только вы. Набирается команда. Нужен новый бренд, который будем раскручивать с нуля. Что-то неожиданное, уникальное для нашего юга. Уютные номера, отличный сервис, незабываемые спа-программы. Мне нужны люди, на которых можно положиться, опереться. Работы будет адово море. И денег тоже. Вам как, интересно?

Я молчу. Думаю. Предложение, конечно, заманчивое. Но снова связываться с этими людьми не хочется.

— Не сомневайтесь даже, зарплата белая, официальное трудоустройство. Детали обсудим. С уже набранной командой можно познакомиться. Если кого-то порекомендуете, то проведем собеседование. Давайте, решайтесь. Нам нужны такие, как вы: молодые, талантливые, честные. Не боящиеся трудностей.

— Пока вы зарекомендовали себя как не самый лучший работодатель. — Тяну время, хаотично соображая, что ответить. У меня девушка беременная, нельзя мне ввязываться во что-то рискованное. Но деньги тоже нужны, причем по той же причине.

Руслан протягивает мне визитки.

— Поговорите с этими людьми, они вам расскажут обо мне. Наведите справки. И позвоните. Но лучше поскорее. Потому что в следующем месяце мне бы хотелось уже всех собрать в Адлере, где будет центральный офис, и приступить к работе. Два здания мы выкупили…

Он говорит и говорит, и с каждым словом все больше хочется согласиться. Знает, на что давить, умеет заманивать. В моем случае — не работа, а мечта. Затем Руслан берет телефон, что-то печатает, и мне приходит сообщение — на карту свалилась значительная сумма.

— Считайте, что это аванс или, если все же откажетесь, возмещение морального ущерба. Идите думайте, Виктор Станиславович. Посоветуйтесь со своей девушкой. Что вам делать в Москве? На юге стройка в самом разгаре, вы, как дизайнер, там больше пригодитесь.

После этих слов Руслан поднимается, я тоже. Жмем руки, затем меня провожают на улицу. Так и не понимаю, как оказался за воротами. Артём высовывается из машины и спрашивает: «Всё нормально?» Киваю в ответ.

В голове сумбур. Руслан произвел впечатление, он совсем не такой, как его старший брат. Видно, что человек современный, умный, методы Марата Эльдаровича ему неприятны. Но… нельзя же быть до конца в этом уверенным? С другой стороны, в любой момент можно нарваться на того, кто кинет на деньги. От всего не застрахуешься. Такая уж у меня профессия — временами неблагодарная. А в Москве мне действительно пока делать нечего. Работы нет, студия сгорела, фотографировать свадьбы не хочется. Бродить по компаниям — искать место? Слава раздавленного «Континента», боюсь, еще долго будет наступать на пятки.

Зачем-то набираю номер Софии.

— Вик, привет! — радостно говорит она. — Как дела? Мы с Верой созванивались, она там скучает у родителей, бедняжка. И у них какие-то перебои с интернетом, представляешь?

Какая хорошая новость! Вере бы вообще его вырубить навсегда.

— София, я посоветоваться. Как со второй мамой.

— Да, слушаю, — говорит она серьезнее, даже строго. Тем же тоном, каким общается с дочерями. — Что такое? Ты можешь рассказать мне все, — категорично заявляет, и я расплываюсь в улыбке.

— Слушай, а в Сочи же есть роддом?

— В Сочи я родила двоих детей, Вик, и уж поверь, не под пальмой.

— Отлично. Вера беременна.

— Вау, поздравляю!

— Да. И… мне работу предложили у вас. Хорошую. Пока еще ничего не ясно, но им удалось меня заинтересовать. Проект длительный, на несколько лет. Вот думаю, согласится ли Вера уехать из Москвы и стоит ли ей вообще предлагать?

— Конечно, стоит! Вик, даже не сомневайся. Здесь такой кайф, воздух чистый, влажный. Море. У меня подруга близкая — акушерка с огромным опытом работы. К самому лучшему врачу твою Веру устроим, будет наблюдать. Потом и в роддоме договоримся. Я тут всех знаю: детские врачи, центры, садики, школы… Мне всё близко, недавно же проходили. А вы там сами что делать будете? Кто вам подскажет? Да никто. Поживете у нас!

— Может, первое время и придется, пока я точно не решу, остаемся или нет. А потом снимем квартиру. Наверное, Вере захочется отдельное жилье.

— Конечно. Подыщем в нашем районе вам что-то. Будете к нам приходить хоть каждый день, все свое в огороде растет, натуральное. Дворик. Ребеночек гулять будет в саду. Это отличная идея. Лучшая, что приходила в твою голову.

От радостной перспективы, описанной Софией, биение сердца учащается. И правда, звучит заманчиво. Если получится, как планируем. А почему бы и не получиться? В крайнем случае, женятся люди и в Сочи, никогда не поздно взять фотоаппарат и заняться фотосессиями.

Что меня держит в Москве? Мама, сестра, брат? Будут приезжать в гости. Может, увидев, что у меня наконец-то все налаживается, родители смогут… хотя бы поговорить. А потом и простить друг друга, как знать.

Могила Чердака? Я вас умоляю. К черту ее! К дьяволу! Хватит уже чернить мою душу. Не настолько она в итоге оказалась уродливой, раз получается выкарабкаться.

— Тогда я поговорю с Верой, — говорю все еще неуверенно.

— А я со Стасом. Он в обморок упадет от новости. Как здорово-то, Вик! Я так за вас рада! А то вечно приедешь — один, угрюмый, недовольный. С отцом поцапаетесь, и спать. То ли дело сейчас. Такой ты мне больше нравишься.

— Ладно, я понял. Надо идти. До связи, — кое-как обрываю Софию. С ней можно часами болтать ни о чем.

Направляясь к машине Артёма, я прижимаю ладонь к груди, но не к флагу, а к колотящемуся сердцу. Флаг пусть будет, он — мое прошлое, нет ни малейшего желания удалять его или перекрашивать. Он — напоминание о том, чего я больше всего боялся: стать чудовищем, подобным Чердаку, опасной тварью, в которой жажда мести и своей извращенной справедливости не оставляет места человечности и… вере в хорошее. Клянусь, я не такой, как он. Жизнь тестировала, подкидывала поводы слететь с катушек, но я устоял. Вы гордитесь мной? Если ждали момента начать — сейчас самое время.

— Поехали. Нужно отвезти Арину к родителям. Мама уже прилетела, наверное. Интересно, дядя Коля, хм, прибрал квартиру?

— Тоже знаешь про его роман с этой, как ее?

— Да он особо и не скрывал. Ладно, не будем об этом. Слишком неприятно.

— Мне тоже обидно за маму, что бы ты там себе ни думал. Надеюсь, она ни о чем не узнает.

И поэтому в своей личной жизни ты поступаешь обычно так же, как твой отец. Но судя по выражению лица, Кустов не врет. Нашу маму он любит, я знаю. И ценит. Наверное, она единственная женщина, которую он уважает. И вероятно, ждет от своих подружек такой же покладистости и всепрощающей любви.

Артём следит за дорогой, а я смотрю в телефон, открываю календарь. Трое суток после спасения Арины из лап Креманкина пролетели незаметно. Эти дни мы занимались только тем, что развлекали сестру, устроив ей насыщенную программу, включающую парки, аттракционы, кино, театр, задушевные беседы обо всем на свете… и Арина неожиданно быстро начала улыбаться и становиться собой, прежней. И что самое главное, нормально питаться! Вовремя мы ее спасли. Страшно подумать, что случилось бы, доведи Марк задуманное до конца, а затем выбрось ее из жизни — как ненужный, выжатый до корки апельсин. Показав на весь мир, какой он крутой мачо и на что готовы женщины ради его внимания.

— Так что тебе сказали-то? — говорит Артём.

Я передаю в нескольких словах суть разговора с Русланом. Артём глубоко задумывается, но отвергать идею не спешит. Пока везет меня домой, не переставая болтает о себе и блестящих идеях насчет ухода в контрактники или открытия сети автомоек с каким-то другом — такой вот разбег. А я размышляю о будущем. Налаживается все. Деньги есть, планы кое-какие — тоже имеются. Угрозы, напротив, в прошлом. Надеюсь только, что Вера захочет со мной разговаривать после того, как узнает о фотографии на Фестивале. Будет ужасно несправедливо потерять достигнутое из-за такой ерунды.

— И тогда я эту Алиску хрясь о панель лицом!

— Чего? — Я прерываю поток мыслей, цепляясь за последние слова Кустова. — Что ты сделал?

— Припечатал о панель в машине. Вон, даже вмятина осталась от носа. Эй, я пошутил, нет, конечно, вмятины. — Брат любовно гладит мягкий пластик «Ауди».

— Ты рехнулся, что ли? Ты зачем с ней вообще продолжаешь общаться?

— Зато больше она рта о тебе не раскроет никому.

Пораженно качаю головой.

— Она мне, между прочим, после этого уже три раза позвонила. Так что все путем. Ты хоть и предпочитаешь такого склада девиц, обращаться с ними совсем не умеешь. Пожестче с ними надо. — Артём показывает мне кулак. — И вообще, бабы любят, когда с ними строго. Еще Пушкин говорил: чем больше женщину мы любим…

Я закатываю глаза. Когда уезжал утром на встречу с Эльдаровичем, Аринка еще спала. Время близится к обеду, надеюсь, она выспалась и отдохнула. Потому что ей предстоит долгий разговор с вернувшейся из Азии, набравшейся очередных безумных идей мамой. И ее группой йог-поддержки. Раз уж нам с Артёмом досталось, чем Арина хуже? Правильно: ничем. Пройдет полную реабилитацию в мамином стиле, как миленькая. Чтобы в следующий раз думала, попадать ли в передрягу.

«Завтра приеду, Вер. Жди. Утром рано встану и в путь. В ночь бы уже рванул, но нужно с Ариной и мамой побыть. Арина с Марком, кажется, все. Окончательно расстались. Можно спокойно оставлять ее одну».

«Расскажешь подробнее?»

«Как приеду — конечно. Ты там еще ждешь меня?»

«Шутишь? Телефон из рук не выпускаю».

«Я соскучился. И у меня много новостей. И планов. Не верю, что пишу это, но — до завтра».

* * *

Стрелка спидометра показывает за сто двадцать километров в час. Машина летит по пустой трассе, любимая музыка подбадривает, гремит, на пару со второй чашкой кофе не дает заснуть. Светает. Мне действительно весело. Сжимаю руль от нетерпения. Я в пути уже несколько часов, больше половины трассы за плечами, осталось совсем немного. И пока есть время, давайте поговорим о пиратских отчетах.

Понадобилось двадцать три штуки, чтобы решить мои нерешаемые проблемы, сорваться с тошнотворной орбиты выживания, за которую зацепился когда-то давно, мечась между болью и страхом эту боль испытать.

Смотреть на меня голого по-прежнему трудно. Но «трудно» — это хорошее слово. Мне оно нравится. Оно лучше, чем «невозможно». Оно дарит надежду и веру.

«Кашкай» несется по гладкой, как стекло, дороге в сторону городка Веры. Хорошая машина, надежная, но я подумываю о том, чтобы сменить ее на что-то солиднее. Новая работа обещает хорошие перспективы, большие деньги, и теперь можно позволить себе помечтать. Переезжая на новое место, не хочется тащить за собой старые вещи из прошлой жизни. Ничего забирать не буду из Москвы. Особенно диван! Помилуйте, месяц на нем мне до конца жизни в кошмарах сниться будет.

Квартиру в столице пока сдам в аренду, а если с Верой приживемся в Сочи, то и вовсе продам. Купим просторное жилье в том же районе, где дом отца, там спокойно и инфраструктура развита.

Главное, чтобы Вера одобрила план и согласилась на неожиданный переезд. Но что она может противопоставить? Экология, море, климат — уболтаю в пользу Сочи. Работа, карьера — в южной столице полно ресторанов, уж без места точно не останется. В отношении медицины, садиков, школ София с ней поговорит. Надеюсь на вторую маму. Она уже, кстати, готовит с дочерями презентацию на английском и французском, включающую танцы, песни и стихи, чтобы показать, как хорошо развиты ее дети. Кроме того, на крайний случай у меня припасен бонус-аргумент: темными ночами в Сочи мы сможем сколько угодно купаться голышом! А Вера обещала, вы же помните?

Сейчас нужно подумать, как преподнести новости, чтобы она не испугалась. Она консерватор, к любым переменам относится настороженно. Но… друзья, я пообщался с теми, кого уже набрали в команду Руслана, и точно знаю, что хочу работать с этими людьми. Я о них наслышан, видел многие законченные проекты, где они успели засветиться. Куда попало эти ребята не подались бы, и уж точно не стали бы вкалывать за копейки.

Руслан сказал, что ждет меня в Адлере через две недели, там и обговорим детали, подпишем договор о трудоустройстве.

А еще… Вот сейчас важный момент будет. Переломный. Поймите меня правильно: я очень надеюсь, что отчеты мне больше никогда не понадобятся. С их помощью я рассказывал вам о своей бесконечной борьбе, делился настолько личными страхами, что в них стыдно признаться даже друзьям и родителям. Привыкал верить.

Сначала это было смехотворно и жалко. Кто я — обожженное чучело, от которого шарахались повидавшие жуть медсестры в больницах? На что смею надеяться? Затем я постепенно обретал уверенность в себе. Учился доверять, а также быть тем, кому хочется поверить. Вы прошли со мной долгий путь. И знаете… без вас я бы не справился.

Вы подталкивали меня, подбадривали, помогали своим молчанием. Иногда осуждали, иногда смеялись или даже хвалили. Но дальше я должен двигаться сам. Проблемы изменились. Изменился и я. У нас с Верой впереди жизнь со всеми ее трудностями, радостями, но это будет уже совсем другая история. Без триггеров, Чердака, Насти. Без желания обвешаться пиратскими флагами, слухами и странностями.

Я планирую держаться. Забыть о кошмарах, ревности и недоверии. А значит, отчеты мне больше не нужны. Запомните это. Пока у меня все хорошо, я смогу обходиться без них. Следовательно, если долго не пишу — не теряйте. Просто порадуйтесь. Значит, мы с Верой живем в квартире на черноморском побережье, растим детей, работаем. Справляемся. Мне этого хочется.

Надеюсь, ей тоже все еще будет хотеться после того, как она узнает о том, что ее фотография заняла третье место на Фестивале. Аринина, кстати, второе — не оценили Креманкина в России по достоинству. Надеюсь, этот внезапный успех — первый и последний в статусе модели для обеих девушек. Все же сестра нацелена продолжать учебу и стать косметологом. Но на всякий случай я буду приглядывать за ней.

Рядом на пассажирском сиденье сверкает, переливается в первых солнечных лучах, пробивающихся сквозь тучи и окно, популярный глянцевый журнал HU, в котором Верина фотография на развороте. Вообще-то, разворотов целых три — сколько и призовых мест.

Хреновы мои дела.

Возможно, я погорячился и отчеты мне еще понадобятся. Так что пока не расходитесь! Побудьте со мной еще немного. Через пару часов Вера узнает правду, даст пирату от ворот поворот, и придется мне как-то снова приспосабливаться. И опять одиночество, сочувствие в глазах отца и Софии, понимающие кивки мамы, после которых хочется убиться об стену. Потом, может, спустя время — одноразовые подружки в темноте комнаты, перчатки, потому что действительно трогать не хочется, но настолько скучно, что готов уж и на это; наручники, веревки.

Хоть основные, самые опасные триггеры, связанные с прикосновениями и огнем, остались в прошлом, неровности сухой кожи никуда не делись и потрогать себя я никому не позволю, уж точно. Перед Верой-то стесняюсь: когда с ней, все равно одеваюсь, не даю коснуться своей груди и лопаток лишний раз, чтобы не спровоцировать неприятные эмоции. А подпустить близко кого-то еще? Даже думать об этом не хочется. Я хочу с Верой. Хочу сделать реальным все то, о чем сейчас думаю. Хочу иметь ее. И очень хочу, чтобы она всегда была рядом. Я не из тех, кто нуждается в разнообразии, я тот, кому от него тошно.

О нет, только не это. Ну до чего же глупый поступок — участвовать в Фестивале! И неожиданная, ненавистная победа. Хочется ее скрыть, но не выйдет. Вера все равно узнает, и пусть лучше от меня. Странно, что все еще не узнала. Видимо, она сейчас сидит совсем на других форумах.

Бескрайние поля, припорошенные первым снегом, в конце концов остаются позади. Я въезжаю в провинциальный город, где самое высокое здание — в пять этажей, сверяясь с навигатором, ищу нужную улицу, дом. Значит, здесь Вера и выросла. Может, мы погуляем немного и она что-нибудь о себе расскажет, проведет экскурсию. Я планирую завтра же забрать ее в Москву, и сюда она вернется теперь нескоро. Пусть попрощается. Если захочет — задержимся на день, время позволяет.

Познакомлюсь с ее мамой наконец вживую. Сделаю сюрприз папе, который если и ставил на мое бегство — теперь крупно проигрался.

Лишь бы Вера меня не выгнала. И вообще захотела со мной разговаривать после сделанного. Она же говорила мне сотню раз, что не сможет простить предательство. Что для нее архиважно принадлежать только одному мужчине, раздеваться только для него одного, доверять. Смотрю на тираж HU — сто тысяч экземпляров. Это помимо всех электронных журналов и блогов, в которых будут освещены победители. А в Москве даже повесили несколько баннеров, кстати.

Трындец, на что я надеюсь?

Вот он подъезд. Лестница. Поднимаюсь на пятый этаж пешком, лифта нет, и с каждым шагом сердце колотится все отчаяннее. Сейчас раннее утро, я не выдержал и сорвался в дорогу ночью. Наверное, Вера еще спит. Будет сюрприз. Кто бы знал, приятный ли.

Пусть бьет меня, кричит, обзывает — лишь бы простила. Я ж не хочу больше один. Только с ней. Все планы и идеи насчет Сочи имеют значение, только если Вера останется рядом. Иначе и думать не хочется.

Ну вот, нужная дверь с номером пятьдесят девять. Тяжело вздыхаю несколько раз. Ну что ж, через минуту мы узнаем, будут ли у нас еще отчеты. Понадобятся ли они мне. Теперь все зависит от настроения и реакции Веры.

Звоню в дверь. Тишина. Потом шаги.

Посещает неприятная мысль, что открыть может не Вера вовсе, а ее мать или отец, например. Сейчас восемь утра — интересно, они уже ушли на работу? Черт, сначала хочется поговорить с Верой, потом уже с родителями. Но выбирать не приходится. Заслужил.

Замок наконец щелкает, дверь открывается. Я счастливчик, потому что на пороге — Вера. В домашних бриджах и длинной майке. Бледная, сонная, взъерошенная. Слегка зеленоватая — видимо, из-за одолевающей тошноты. Она видит меня, лицо озаряется счастливой улыбкой, глаза блестят. Вера сжимает ладони от восторга, потом тянется ко мне, и… я не выдерживаю ее красоты, доверчивости, любви, которую она дарит мне все это время просто так, незаслуженно.

Выдержать ее радость невозможно. Под гнетом совести и раскаяния я сначала опускаю глаза, а следом падаю на колени. Прямо на пороге. Вера мешкает секунду, затем тоже опускается. Легонько обнимает меня за затылок, прижимается своим лбом к моему.

— Опять накосячил, Белов? — мягко спрашивает она, легонько поглаживая шею.

Я киваю, зажмурившись. Обнимаю ее в ответ, стискивая в ладони злополучный журнал, тысячи копий которого продаются по всей стране.

— Сильно? — уточняет Вера.

Снова киваю:

— Еще как сильно.

Она прижимается всем телом. Мы молча обнимаемся. Долго, крепко, чувственно. Соскучились же страшно.

— Мне не понравится?

— Абсолютно нет, — качаю я головой. Испытательный срок полетел к чертовой матери.

— Тогда, пока я еще ничего не знаю, поцелуй меня. А потом расскажешь.

Улыбаюсь, она следом. И мы целуемся, тоже долго, нежно, именно так, как любим, постепенно поднимаясь на ноги. Вера увлекает меня за собой в квартиру.

— Ты одна?

— Да, родители будут после пяти. Пойдем, расскажешь, что натворил опять. А я тебе завтрак приготовлю. Голодный? — Она все еще держит мою руку, отпускать не намерена.

Прохожу в коридор, довольный тем, что мы вдвоем. Гадаю, слишком ли нагло будет отложить разговор на потом, а сейчас продолжить ее обнимать? Я ж так быстро ехал, спешил, так сильно скучал.

Вера идет на кухню, затем вдруг оборачивается, смотрит на меня в ожидании. Ресницы распахнула, глаза большие, сама серьезная, но взгляд мягкий. Кивает, подбадривая.

Ну, вот и все. Сейчас мы узнаем, придется ли вам читать очередной отчет или двадцать три в моем случае — число идеальное. Удастся ли воплотить в жизнь идеи насчет Сочи, работы мечты, наших с Верой детей, и нее, девушки моей, находящейся всегда рядом, ласковой и поддерживающей. Возможно ли мое будущее без черного флага над кроватью. Я нервно улыбаюсь, набираю в грудь воздуха побольше и готовлюсь говорить. А сказать предстоит многое. Но начинаю со слов, что люблю ее по уши.

И протягиваю журнал.

Конец