‍​ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌ ​ ‌ ​ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌ ‌ ​ ‌ ‌ ​ ​ ​ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ‌ ​ ‌ ​ ‌ ​ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌‍8. Полина

Эти шестьсот метров до корпуса кажутся мне непреодолимым расстоянием, когда Бакинский, напротив, как назло идёт так медленно, что мне хочется застрелиться.

Лёшка болтает с ним, словно знаком уже тысячу лет, и я снова поражаюсь до глубины души. Вдруг такая связь — это действительно нечто генетическое? Не поддающееся логике и здравому смыслу? Мой сын не находил общий язык ни с первым, ни со вторым моим мужем. А с Николаем Петровичем — вот так запросто. Это же немыслимо!

— А потом он меня наругал за чай, и мама его выгнала, — прислушиваюсь я к словам сына. — Это здорово! Он мне не нравился, а ты классный!

Бакинский смеётся и бросает на меня быстрый взгляд.

— Ты тоже классный, Лёшка.

— Жалко, ты не можешь быть моим папой, — вздыхает сын и прижимается к макушке своего… родственника.

— Лёшка, — предупреждающе рычу я, но он счастливо смеётся.

Бакинский подхватывает его смех, и сейчас они так похожи, что я замираю. Не смею отвести взгляд. И как бы меня не выворачивало наизнанку от отравляющего знания, откуда у меня ребёнок, я любуюсь ими. И знаю, что всё это время, все эти мучительные шесть лет, я молилась лишь об одном.

Чтобы именно он оказался отцом моего сына.

Он, а не его наркоман-сын.

Бакинский не останавливается перед входом, и я удивляюсь. Он просто идёт через весь холл, прямо к лестнице, и лишь там спрашивает, какой этаж.

На нужном этаже я тут же подхожу к нашему номеру и открываю дверь, и он снимает моего сына с плеч и ставит на пол.

— Ну до завтра, дружочек! — Он подставляет ему руку, и Лёшка звонко по ней бьёт.

— До завтра, Полина, — говорит мне мужчина.

Не дожидаясь ответа он делает пару шагов дальше по коридору и открывает соседний номер.

— Хорошего вечера. — Не оборачиваясь, говорит он и скрывается за дверью.

Да вы прикалываетесь?

Я хлопаю дверью громче, чем хотелось бы, и обессиленно падаю на кровать. Сдерживаемые изо всех сил эмоции берут верх, и я начинаю рыдать. И пока я завываю в подушку, мой мальчик гладит меня по голове и обнимает.

Как миллионы пустых и тоскливых вечеров одинокой молодой женщины с ребёнком до этого момента. Только теперь в моих слезах ощущается некая обречённость.

Я понимаю, как круто изменилась моя жизнь сегодня. До невозможной невероятности.

Я знаю, что Бакинский не дурак, и когда он вспомнит меня, легко сведёт возраст моего сына с датой… когда это всё произошло. И вот когда он поймёт, что Лёшка… его родственник… вот тогда, тогда-то что мне делать?

Постепенно я затихаю, погружаясь в сон. Я знаю, что Лёшка — умный мальчик. Когда у меня случаются вечера, подобно этим, он послушно ложится рядом и засыпает.

Всю ночь меня терзают кошмары. Рвут на части и раздирают по-живому, на куски. Огромные разрозненные части моего тела, раскинутые на много километров вокруг этого корпуса, где за стеной, в соседнем номере сейчас не спит мужчина и думает обо мне.

Я уверена, что думает. Пытается вспомнить, где он меня встречал. Когда. При каких обстоятельствах.

А, может, я ошибаюсь, и ему глубоко неинтересен ответ ни на один из этих вопросов.

Может, он просто выкинул из головы то, что произошло по его вине. Из-за него. Из-за его наркомана-сына. Забыл, чтобы никогда не вспоминать.

И мне должно быть всё равно, но я хочу и боюсь узнать это наверняка.

Ведь после встречи с ним одно звено моего кошмара исчезает, а сам сон трансформируется в нечто иное. Меня не истязают двое. Меня любит один.

Он один.

До изнасилования — я научилась называть вещи своими именами — у меня был только один партнёр, Стас. После — случались несколько. Но удовольствие дарил только один мужчина. Запретное. Мрачное. Искушающее. Тёмное. Потому что, несмотря на обстоятельства, я как сейчас помнила, хотя отчаянно хотела забыть.

Его руки. Его губы. Его член.

Повсюду. Везде. Томительно сладко. Опьяняюще близко. Упоительно невесомо. Ужасающе чувственно. До мерзости восхитительно.

Когда я закрывала глаза, я представляла, что он один и это по взаимному согласию.

Наверно только воображение помогло мне выжить в ту ночь.

Я распахиваю глаза, когда на улице уже светло. Целую сынишку в растрёпанную головку и иду в душ. Привожу себя в порядок, пытаюсь убрать отёчность вокруг заплаканных глаз при помощи патчей, но в итоге всё равно вынуждена наложить тонну косметики. И только после этого бужу Лёшку.

По дороге на завтрак мы обсуждаем его поведение.

— Сынок, неприлично так себя вести с незнакомыми мужчинами. Тем более, что он — мой начальник. Это некрасиво. — Говорю я ему перед самым входом в ресторан.

Он не успевает ответить, потому что мне на лопатку ложится тяжёлая рука. Меня обжигает его прикосновение, и я замираю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Доброе утро, Полина, Лёшка, — говорит Бакинский. — Как спалось?

— И вам доброе утро, Николай Петрович, — сдержанно отвечаю на приветствие. — Замечательно.

— Привет, Николай, — вежливо кричит мой сын, но его взгляд загорается, и я вздыхаю.

Я абсолютно не понимаю, за что мне это наказание и как я должна его пережить, но вынуждена признать — как и любая любящая мать, я радуюсь маленькому счастью своего сыночка.

Всё станет как раньше, когда мы вернёмся домой. Там я объясню Лёшке, что Николай Петрович — очень занятой бизнесмен. А пока… я потерплю его общество.