Глава 1

«Дорогому Василию, согревающему эти холодные строки своим теплом», — оставляю я надпись на форзаце «Грани». А она протягивает «Поющую сердцем».

— А эту кому? Вашему попугаю? Может, ему тоже приглянулись тиснение или корешок? — я пытаюсь шутить, но, кажется, выходит зло.

— Нет, это подруге, — грустно улыбается она. — Она просила подписать.

Она берёт свой испачканный моим росчерком томик, благодарит и уступает место другим, страждущим получить мою каракулю, обречённую на бессмертие.

Я тоскливо оглядываюсь на очередь.

И тридцать минут спустя всё же срываюсь её догнать. На что я надеюсь?

Ненавижу свои обязанности популярного писателя, что не позволили уйти, когда я хотел. Ненавижу лето — будь на улице зима, девушку могла бы задержать очередь в гардероб. Ненавижу тяжёлые двери — я распахиваю их, чтобы кинуться в погоню. Но меня встречает лишь горячий воздух улиц, пропахший плавящимся асфальтом, пылью и выхлопными газами.

Ненавижу город! Она растворилась в его душном мареве. И я не знаю, как мне жить теперь. Без неё».

Катя закрыла пахнувшую типографской краской книгу и откинулась на мягкие подушки качелей.

«И я не знаю, как мне жить. Без него».

Яркое летнее солнце слепило сквозь закрытые веки и беспощадно напоминало о том дне, когда они с Глебом встречали восход на старом маяке.

Глеб погиб.

Катя не знала, как жить без него. Но как-то жила.

Два года. Без него.

Всё врут — время не лечит. Время закидывает событиями, как дворник яму во дворе — ветками, мусором и осенними листьями. Но яма остаётся ямой. И дыра в Катиной груди, где когда-то было сердце, тоже осталась дырой. Она забывала о ней, только когда прижимала к себе сына. Ванька был так похож на отца.

— А где мама? Ваня, где мама? — Андрей поставил на землю пухлого карапуза и, счастливо улыбаясь, он делал неуверенные шаги.

— Иди сюда, мой хороший, — отложила Катя книгу в сторону, протянула руки навстречу сыну и подхватила его за мгновенье до того, как он испугался своих ещё неловких шагов и собирался упасть. Прижалась губами к тёмным волосёнкам.

— Скоро он будет бегать быстрее тебя, — Андрей сел рядом, качнув сиденье. И Ванька обрадовался, стал прыгать на Катиных коленях, желая продолжить это катание.

— Да, я хорошо уже хожу, — отмахнулась Катя. — Что ты наговариваешь! Бегать ещё не скоро, конечно, буду. Но даже хромаю уже не сильно.

— Тебе кажется, — улыбнулся Андрей. Он отталкивался одной ногой от земли, доставляя радость ребёнку, а вторую подогнул под себя и упёрся коленом Кате в бедро.

— Я тоже хочу, чтобы к алтарю ты дошла не хромая. Это обратно я уже унесу тебя хоть на руках, — улыбнулся он мягко и поднял руку, чтобы обнять Катю за плечи.

— Андрей, ну пожалуйста, — её жалобный взгляд скользнул по его щетине. — Не дави. Дай мне время.

— Кать, — посмотрел он на неё грустно. — Я ждал, пока родится Ванька. Я ждал, пока ты допишешь свою книжку. Я ждал, пока закончатся все эти операции. Я буду ждать столько, сколько будет нужно, но мне кажется, ты тянешь намеренно. Скажи, если ты передумала. Я постараюсь понять.

— Нет, нет, Андрей, — Катя сжала его ладонь. — Я не передумала. Я просто хочу поправиться.

Он тяжело вздохнул. Она отказалась от услуг массажистки, сказала, что хлопотно ездить на физиопроцедуры, даже магнитным прибором, специально купленным, пользовалась не каждый день. Андрей был прав — она беспощадно тянула время.

Два года Андрей терпел всё. Её истерики, её апатию, её депрессию. Гасил своей молчаливой поддержкой её испепеляющую боль. Мотался между Снежичем и Острогорском. И пусть больше был там, чем здесь, все эти два года ждал её решения. И после того, как Ваньке в апреле исполнился год, Катя сдалась. Она попросила дать ей время, чтобы нога зажила настолько, чтобы к алтарю она пошла, не прихрамывая. А прооперированная несколько раз лодыжка продолжала болеть уже третий месяц.

— Андрюша, пойдёмте обедать, — вышла в сад бабушка. — Катя!

Она вытерла руки о повязанный поверх платья фартук, направляясь к качелям.

— Ты ж мой золотой! — хлопнула она в ладоши, глядя на Ваньку, подпрыгивающего на Катиных коленях, и протянула к нему руки. — Давай-ка я его заберу. А Андрей поможет тебе.

Но Ванька вцепился в мать, изо всех сил обняв её за шею.

— Ах вот как? Не хочешь идти с бабулей? — укоризненно покачала головой бабушка.

— Ничего, ничего, я дойду, — стала подниматься вместе с ним Катя, и Андрей подхватил её под локоть.

Она прихрамывала. Но Ванька и эта боль в ноге — всё, что у неё осталось после той аварии. Всё, что позволяло ей помнить Глеба. Ежечасно, ежеминутно, каждый миг. Ни с одним, ни с другой Катя не желала расставаться.

— Дима не звонил? — спросила бабушка, разливая по тарелкам ароматный летний борщ.

— Нет, — Катя забрала у сына ложку, которой он пока играл, а не ел.

— Мне звонил, — Андрей резал хлеб и, как всегда это делал, краем глаза следил за Катей. Её казалось, он и ночью спит вполглаза и точно знает, когда она сбегает от него в сад. Только молчит.

— Вот как? — с возмущением повернулась к нему Катя. — Значит, теперь он больше общается с тобой, чем со мной?

Андрей лишь пожал плечами, сметая в руку крошки.

— Он сказал, что они с Настей приедут к выходным. Она привезёт тебе договор с новым издательством. Перевод на английский оно будет делать за свой счёт.

Катя зло упёрлась руками в стол, отодвинулась вместе со стулом и встала.

— Просто замечательно. Теперь они и по книге решают вопросы с тобой?

Вспышки её гнева начинались внезапно. Иногда с невинной фразы, вот как сейчас. Пусть это было эгоистично, но это — её работа. Катя очень ревниво относилась к тому, когда проблемы, связанные с книгой, обсуждали без неё.

Она ушла к окну. И встав спиной ко всем, рассматривала цветущие в оконных ящиках петунии.

— Они ничего со мной не решают, — как всегда спокойно отреагировал Андрей. — Это просто информация, которую мне передали. Для тебя.

— И ты даже не удосужился её до меня донести, — ответила Катя, не поворачиваясь.

— Прости, я забыл.

Катя слышала, как бабушка на него цыкнула. Видимо, он собирался к Кате подойти, но её суровая и волевая бабушка ему не разрешила.

— Это было в дороге, когда мы возвращались после прививки, — всё равно оправдывался он. — Разговор ограничился только этой парой фраз и всё.

— Катерина, твой обед стынет, — строго сказала бабушка, и, судя по тому, как заворковала над Ванькой, сама принялась его кормить.

Катя тяжело вздохнула, но всё же вернулась за стол. Андрей сел только после того, как подвинул ей стул.

— Даже и не знаю, не зря ли я связалась с этим переводом, — вздохнула она примирительно.

— Конечно, нет, — тут же поддержал её Андрей. — За полгода допечатывают уже третий тираж. Последняя книга Эдуарда Полонского пользуется необычайной популярностью в стране. Выходить с ней на мировой уровень — правильное решение.

— В этом нет особо моей заслуги. Отец её написал. Шпиль редактировала. А я, — она махнула рукой, — просто собрала в кучу все его разрозненные мысли и облекла в форму романа.

— И всё же, на книжной обложке стоит твоё имя рядом с отцовским, — настаивал Андрей. — И с тобой заключили договор на следующую. Твою собственную.

— Боже, не напоминай, — закрыла Катя рукой глаза. — Я как вспомню, сколько ещё предстоит работы, у меня одно желание — всё бросить и забыть.

— А книжка всё же получилась сильная, — подала голос бабушка, забирая у Ваньки хлеб, которым тот баловался. — Там чувствуется твой стиль. Твой отец и близко так не умел. У него выходило жёстко, рублено, не побоюсь этого слова, похабно.

— Ба, — укоризненно покачала головой Катя и подняла брошенную ребёнком ложку. — Я надеялась, хоть ты не будешь читать.

— Разве я могла такое пропустить? — вскинула голову бабушка. И её интеллигентный профиль гордо дёрнулся вверх. — Книгу твоего отца — запросто, но твою — никогда. И каким бы, простите, мудаком, он ни был, а в том, что у тебя талант, оказался прав.

— Вы оба мне безбожно льстите, — наклонилась Катя над своей тарелкой, но отхлебнув пару ложек борща, вновь отложила ложку. — И насчёт похабно ты не права. Те книги, что он писал в последние годы под псевдонимом очень даже милые. Я прочитала не все, но те, что успела — исключительно трогательные. И все о любви.

— Так он всегда был конъюнктурщиком, — не сдавалась бабушка, пытаясь впихнуть в Ваньку ещё ложечку размятого борща. — Писал то, что востребовано. Значит, о любви было востребовано.

— О любви всегда востребовано, — дипломатично вмешался Андрей.

Но Катя вообще не хотела об этом говорить. Она покривила душой, когда сказала, что часть отцовских книг не успела прочитать. Она просто не смогла. Они рвали ей душу, которая и так кровоточила незаживающей раной.

Во время аварии Катя получила сотрясение мозга, перелом лодыжки и множественные ушибы. Андрей сказал, что каким-то чудом Глеб умудрился развернуть машину от пропасти и принял весь удар на себя. Глебу не хватило каких-то пары метров или нескольких секунд для манёвра, в результате которого они бы выжили оба. Но он успел спасти только Катю.

Андрей приехал на место аварии первым. Глеба он застал ещё живым. В отличие от Кати, он был в сознании и умер уже в больнице. Андрей же и занимался всем, что касалось Катиной госпитализации.

Оправившись от сотрясения мозга, она переживала, что потеряла ребёнка. Но когда узнала, что это не так, категорически отказалась оперировать сломанную лодыжку, потому что это требовало наркоза и было опасно, прежде всего, для плода.

Что она почувствовала, когда она узнала, что Глеб погиб, она предпочитала никогда не вспоминать.

Всю беременность она не могла ходить. А угроза выкидыша и совсем приковала её к постели. После месяца в краевом центре её перевезли в Москву, а потом она осталась у бабушки в Снежиче.

Если бы не отцовский ноутбук, что починил Димка. Не дневники. Не книга. Катя понятия не имела, как бы держалась. Она и представить не могла, когда говорила со Шпиль, что сесть за книгу ей придётся так скоро. Если бы не ровный голос Шпиль.

Катя с таким энтузиазмом включилась в работу, что «Ветер в кронах» закончила до родов. Рукопись была отдана Насте — Димкиной, теперь уже, жене, которая полностью взяла на себя хлопоты по её публикации. А у Кати с рождением Ваньки начались совсем другие заботы.

Если бы не мама, не Герман, не бабушка. Всё же семья у неё самая лучшая. Катя была крайне признательна всем.

Но львиную долю всех тягот, забот и расходов всё же тянул на себе Андрей.

Её серьёзный, милый, терпеливый, самоотверженный Андрей.

Всего на несколько минут он опоздал к автобусу. Но кто знает, как сложилась бы Катина история, если бы он не опоздал. Он ехал за автобусом до ближайшей остановки и только когда выяснил, что Кати в нём нет, бросился вдогонку.

Авария случилась почти у него на глазах.

Но что бы Катя ни делала, как ни убеждала себя, как ни была ему благодарна за всё, она никак не могла ему простить, что это он сказал ей про смерть Глеба. Словно именно он в ней виноват. И это совершенно иррациональное, несправедливое к нему чувство заслоняло для Кати все остальные.

Что бы Андрей ни делал, он был не Глеб.

Она изводилась сама и изводила Андрея, не в силах с этим справиться.

Когда Ваньке исполнилось полгода, лодыжку, сросшуюся неправильно, заново ломали и оперировали. Потом ещё одна операция. Наконец дело шло к полному восстановлению. Но именно его, как и чтение отцовских книг, Катя всё оттягивала и оттягивала.

— Скажи, — обратилась Катя к Андрею специально при бабушке, которая всегда отличалась житейской мудростью, умела и поддержать, и вовремя остановить Катю, не позволяя перегнуть палку. А вопрос был для Кати очень важным. — Ты подумал над моим предложением?

— Кать, — промокнул он рот салфеткой и откинулся на спинку стула. — Я искренне не понимаю. Зачем? Почему именно сейчас? Я всё же предлагаю после свадьбы.

— Чего ещё от тебя хочет эта принцесса на горошине? — насильно, но бабушка всё же докормила Ваньку (Катя устала с ней бороться) и, вытащив его из детского стульчика, теперь держала на руках.

— Я хочу поехать в Острогорск, — не дала Катя ответить Андрею.

— Андрей же только прилетел, — поднялась бабушка вместе с ёрзающим малышом, который никак не хотел сидеть на месте.

— Тамара Ивановна, да это неважно, — отмахнулся Андрей.

— Очень даже важно, Андрюша. Очень даже. Важно. Зачем? — она смерила Катю тяжёлым осуждающим взглядом и подошла к окну, пытаясь заинтересовать ребёнка видом. — Смотри, Ванюша, птички. Да, птички. Еду у кисы воруют. Чик-чирик! Воробушки.

— Чики, — пытался повторить малыш, наклоняясь к стеклу, и Катя с Андреем одновременно улыбнулись.

— Я хочу попрощаться с его отцом, прежде чем выйти замуж, — старалась придать Катя своему голосу равнодушие, но не смогла. И слёзы, что навернулись на глаза, тоже не смогла скрыть.

Андрей шумно вздохнул и встал, чтобы убрать посуду.

— Андрюшенька, я сама приберу. Ну-ка, сходи-ка лучше погуляй с ним, — вручила бабушка Андрею Ваньку и сняла с ребёнка оставшийся с обеда нагрудник. — Ванюша, кто там? Киса? Киса пришла и всех птичек разогнала?

Она бросила нагрудник на стол, строгая, статная, непреклонная, и села напротив Кати, когда Андрей вышел.

— Катерина, ты что творишь? — отодвинула она тарелку, хотя та ей совсем и не мешала. — Ты какого лешего парня изводишь? Уж он вокруг тебя и котиком, и козликом. Пылинки с тебя сдувает. А ты? Не стыдно тебе?

Катя поставила локоть на стол и закрыла лицо рукой. Но губы вся равно предательски задрожали, и слёзы невозможно было остановить.

— Глеб умер. Понимаешь, Катя, умер. Его больше нет. Нет здесь. Нет в твоём Острогорске. Нигде нет. Прими ты уже это, наконец.

— Я не могу, — всхлипывала Катя, вытирая слёзы руками. — Ты тоже меня пойми. Не могу. Я не по дурости, не для того, чтобы мучить Андрея. Я просто не могу поверить в это. Для меня он всё ещё жив.

— Думаешь, ты приедешь туда, где всё о нём напоминает, и тебе будет легче?

— Он там похоронен. Может, когда я попрощаюсь с ним у его могилы, то смогу наконец отпустить. А пока, — Катя вздохнула тяжело, прерывисто, — я понимаю, как невыносима, как несправедлива по отношению к Андрею. Но ничего не могу поделать с этим чувством. Мне кажется, что я Глеба предаю.

— Ну, вот это и совсем уже глупости.

— Я знаю, ба, знаю, — тёрла Катя глаза салфеткой. — Но мне кажется, если бы Глеб не погиб, я никогда не выбрала бы Андрея. (3303c)

— Нет, моя хорошая. В том-то и дело, что ты так думаешь именно потому, что Глеб погиб. И знаешь, не думала, что это скажу, — бабушка встала и погладила Катю по голове. — Езжай! Раз уж оно действительно тебе так надо — езжай!

После бабушкиного одобрения получить и согласие Андрея оказалось совсем несложно.

В тот же вечер Катя принялась собирать вещи.