Глава 3

Спросонья Кате показалось, что Глеб ей снится.

Она закрыла глаза, потом открыла снова. Он лежал навзничь, в одних трусах, поверх одеяла. Согнутая в локте рука закрывала глаза. И от идеального пресса с восьмью кубиками было невозможно отвести взгляд.

Жёлтый ключ на длинной цепи. Безупречная грудь с веснушками в тёмных волосах. Татуировка с внутренней стороны плеча. Небритые подмышки.

Почему ей нравятся небритые мужские подмышки? Катя приподнялась на локте.

На спинке дивана — его вещи. На столе — пакет.

«Он что, вот так просто пришёл, разделся и лёг рядом?» — Катя осмотрелась. Распахнутое окно, закрытое москитной сеткой. Отодвинутый стул. — Нет, он сел, подумал, посмотрел на меня, а потом… разделся и лёг рядом». И, судя по его ровному дыханию, действительно спал. И вид его красивого тела вызывал у Кати совершенно определённые чувства.

Дорожка тёмных волос от пупка вниз. Взгляд упёрся в широкую резинку трусов, а потом начал угадывать очертания того, что находилось ниже, того, что натянуло ткань. И пульс тут же разогнался и забился, словно сердце испуганного кролика. Но взгляд скользнул ещё ниже, по длинным волосатым ногам, к ступням, слегка свесившимся с коротковатой для этого богатыря кровати.

Вторые пальцы на ногах длиннее больших. Ещё один доминантный признак. Катя улыбнулась.

«Интересно, какого же цвета у него глаза?» — подумала она и встретила его спокойный взгляд из-под приподнятого локтя.

— Ты бы хоть двери закрывала, когда спать ложишься, — он развернулся к ней всем корпусом. — У нас тут, конечно, тихо-мирно, но всё же.

Глеб убрал её волосы, упавшие на шею, провёл большим пальцем по скуле к подбородку. Катя замерла, боясь даже шелохнуться.

Что она могла ему ответить, когда он смотрел так, словно завалит её прямо сейчас? Завалит одним слабым выдохом, как карточный домик. Именно таким шатким и ненадёжным стало бы её сопротивление.

— Не бойся, — улыбнулся он. — Не сейчас.

И встал с кровати.

И, чёрт побери, но Катя расстроилась. Облизнула губы, не дождавшиеся поцелуя, и уткнулась лицом в подушку. «А когда? А почему не сейчас?» — протестовала она мысленно.

— Я тебе тут еду принёс, — когда Катя повернулась, Глеб уже натянул джинсы. — И, если ты будешь не против, я к тебе присоединюсь.

Он шуршал пакетом с логотипом какого-то супермаркета, выкладывая коробочки с полуфабрикатами, пока Катя стягивала спутанные волосы резинкой.

— Вот это лучше разогреть, — сортировал он продукты. — Это в холодильник. Это съедим так.

— Я нашла вилки, — громыхнула она столовой нержавейкой, выдвинув залипший ящик и посмотрела на видавший виды чайник. — А воду из-под крана здесь можно пить?

— Чёрт! Воду, — обернулся он. — Воду я забыл. Но сейчас сбегаю, тут недалеко есть магазинчик.

К тому времени, как Глеб вернулся, Катя перемыла посуду для двоих и даже слегка украсила стол, достав припасённые в дорогу бумажные салфетки.

— Так, вода, — поставил Глеб пластиковую баклажку на стол и полез в карман за трезвонившим телефоном. — Адамов. И тебе не хворать!

Катя краем глаза следила, как он бродит по комнате, запустив ладонь в густые тёмные волосы, выражая своё отношение к собеседнику короткими вопросами: «И что? А она меня спросила? Уверен? И что с того, что она моя жена?», и не менее однозначными пожеланиями: «Так сам и порешай! Она твоя сестра! Съезди и забери её сам! Я занят. И не твоё дело — чем».

«Жена, — хмыкнула Катя и даже нисколько не удивилась. — Как ожидаемо. Кобелинус вульгарис. Что значит: кобель обыкновенный».

Глеб отключил телефон, бросил его на стол. Задумался, барабаня пальцами по столу. Мрачная глубокая складка пролегла между его тёмных бровей. И было в нём что-то голливудское, эффектное, драматическое.

— Как они меня все достали, — наконец ответил он Кате, молча следившей за ним. — Жёны, их родственники, свои родственники.

И, словно вторя его словам, телефон завибрировал на столе. Фотография молоденькой смазливой блондинки улыбнулась с засветившегося экрана, но имя прочитать Катя не успела.

Глеб подобрал дорогой аппарат, отключил и засунул в карман.

— Часто женишься? — повернулась Катя к закипевшему чайнику.

— Чаще, чем хотелось бы. Вот сейчас последний раз разведусь и всё, завяжу с этим, — улыбнулся он, когда она повернулась с двумя кружками кипятка.

— Тебе чай, кофе? — Катя посмотрела на принесённые им упаковки.

— Мне ложку, и я сам.

Он отмерил из банки три полных чайных ложки растворимого кофе. В кружке воронкой закружилась жидкость цвета горького шоколада. У Катерины аж скулы свело, когда Глеб сделал глоток.

— Тяжёлая ночь? — утонул в её кружке пакетик с чаем.

— Всё пытаюсь поспать, — усмехнулся он.

— А я тебе никак не даю, — понимающе кивнула Катя.

— Отмечали день рождения товарища в казино, — сделал он ещё глоток.

— У вас есть казино? — вытаращила она глаза от удивления.

— Смешная ты, — хмыкнул Глеб. — Вроде столичная барышня, а простых вещей не знаешь. Для казино выделены специальные игорные зоны. Вот ближайшая к нам в трёхстах километрах. Оттуда и возвращался. А тут ты со своим чемоданом.

— Выиграл?

— Проигрался в пух и прах, — улыбнулся он счастливо и поставил недопитую кружку на стол. — Не везёт мне в карты, повезёт в любви.

Он похлопал себя по карманам и увидел ключи от машины на письменном столе, но не пошёл за ними.

— Ладно, спасибо за кофе. Поеду я, — Глеб достал из кармана телефон. — Номер мне свой скажи.

— Чёрт! — опомнилась Катя и стукнула себя по лбу. — Я забыла телефон поставить на зарядку.

— А номер что, наизусть не помнишь?

— Да, помню, помню, — метнулась она к сумке. — Там мама, наверно, с ума сходит.

— Номер говори, — покачал Глеб головой на её суету.

Катерина продиктовала цифры, выуживая из сумки зарядное устройство. Присела, так как розетка находилась под столом и, разворачиваясь, упёрлась в его рваные джинсы.

Глеб смотрел на девушку сверху. Но даже когда она встала, всё равно так и остался стоять, наклонив голову — Катя едва дотягивалась до его плеча.

— Мне надо ехать, но, — он обнял её за талию, скользнув рукой под пижаму.

— Но ты вернёшься, — подсказала ему Катя, когда он так и не договорил, шумно выдохнул, закрыл глаза.

— Боюсь, я уже сейчас никуда не уеду, — она почувствовала, как он содрогнулся, втягивая носом её запах. — Я прямо дурею от того, как ты пахнешь.

И его лапища стиснула её грудь под тонкой тканью трикотажа. И Катя тоже задохнулась, но совсем не от возмущения. От невозможности сопротивляться его напору, его желанию, его упирающейся в живот ширинке.

— Чёрт! — резко поднял Глеб руки, словно его заставили, словно приставили к лопаткам заряженный пистолет. — Откуда ты только свалилась на мою голову?

А перед глазами соблазнительная ямочка между его ключицами. И длинная шея с пульсирующей веной и выпирающим кадыком. Жёлтая цепь уходит вниз под футболку. Если бы Катя ещё знала, что ему ответить.

— У меня вообще-то парень есть, — соврала она.

— Пф-ф-ф! — взял он со стола ключи от машины. — Да, прекрати ты. Нет у тебя никакого парня. Я девушку занятую от свободной отличаю с первого взгляда. Со спины.

Глеб хмыкнул, качнул головой и уже возле двери обернулся.

— А если бы он и был, мне вообще по барабану.

И вышел. И повернулся с кирпичной дорожки к ней, так и стоявшей у окна за письменным столом. Просто посмотрел и так больше ничего и не сказал. Запрыгнул в свою машину.

Мягко заурчал двигатель. Машина резко сорвалась с места. И облако пыли ещё долго оседало на дороге, напоминая о том, что он был.

— Всё, мне трындец, — пожаловалась Катя салату из тонко нарезанной капустной соломки, тыкая в него вилкой. — Мне просто охренеть, какой трындец.

Катя подпёрла лоб рукой. И покачала головой, сама не веря в то, как вляпалась. По уши, по самую макушку. Да, что там! С головой увязла в его харизме.

И начисто забыла с ним про свои дела. Даже не спросила ни куда ей обращаться с вопросами оформления дома, ни есть ли в городе риэлтерская контора. Как доехать до Острогорска — и то не узнала.

«Мэр, — хмыкнула она, набирая мамин номер. — Вот скажи, что в шесть утра на дороге меня подобрал мэр города, ведь и не поверит никто. Ещё какой мэр!»

— Алло! Ма-а-ам! Прости, если разбудила, — Катя только сейчас догадалась посмотреть на часы. — Да, семь часов разницы. Значит, у вас восемь утра. Тогда, конечно, не спишь…

Разговор с мамой как-то вернул вывихнутые этим неотразимым сердцеедом мозги на место. Катя переоделась и пошла к соседке.

И узнала то, что ей требовалось. И что не требовалось — тоже. Например, что раньше почтальонка разносила пенсию по домам, а «как Эдуард Леонидович помер, так перестала». И что «Галя с магазина» частенько к нему заглядывала, особенно по вечерам, после смены. А утром прямо от него и бежала открывать магазин.

Зачем Кате эта информация? Отцу исполнилось, на минуточку, семьдесят пять лет, когда он умер. Мама стала его пятой женой. А третьей его женой была шестнадцатилетняя школьница. И они прожили вместе пять лет. Вот в то время, в его «за сорок», его можно было осуждать. Но сейчас?

Катя оглянулась на дом, но разглядела за деревьями только белое пятно стены. Они разговаривали во дворе у соседки под непрекращающийся лай рвущегося с цепи кобеля.

— Скажите, Лидия Ивановна, — прервала Катя поток нелицеприятных высказываний о Галине. — А бумаги отца, вещи?

— А эти, писульки-то его? — поправила женщина платок. Цыкнула на пса, но, как и раньше, без какого-либо толку. — Так там они, в дому, в кладовке.

И прощаясь с многословной соседкой, Катя услышала даже то, что женщина не сказала: «Да, кому они, прости господи, нужны, его писульки!»

В магазин с красноречивой вывеской «Подсолнух» и рекламой семечек, растянутой на крашеной в ядовитый синий цвет стене, Катя не пошла. Ей хватило любопытных взглядов двух женщин «50+», одна из которых, в фирменном капроновом фартуке, курила, и, увидев Катю, что-то сказала подруге, на что вторая незамедлительно повернулась и уставилась на девушку с нескрываемым интересом.

Катя сделала вид, что не заметила, как они перешёптываются. И поза подбоченившейся продавщицы, и то, как презрительно та сплюнула и потушила бычок, — всё говорило о том, что дочери писателя Полонского здесь не рады. Катя лишь тяжело вздохнула и, решив не обращать внимания, пошла к морю.

К морю, которое после личных вещей отца, стояло для неё на втором месте по значимости в этой сумасшедшей поездке.

Море. Бесконечная яркая синь, что сливалась у горизонта с белёсым на его фоне небом.

За этот шуршащий по камням прибой, что встретил её за деревянным забором, за уходящий круто вниз каменистый берег, за солёный ветер, что ударил в лицо, за запах, щекотавший в носу чем-то явно лечебным — йодом, озоном, знакомым с детства кабинетом физиотерапии — Катя простила ему всё.

Всё! Неудобное кресло в самолёте и храпящего соседа, стойкий запах перегара в автобусе и шумных «золотарей», возвращающихся с приисков, и синяки на ногах от чемодана, и две бессонных ночи, и местных сплетниц.

Всё! Катя закрыла глаза, подставив лицо холодному ветру.

Море шумело. Море баюкало. Оно вселяло в девушку веру в будущее. Давало надежду примириться с прошлым. И мужество — принять настоящее. Принять таким, как оно есть. Махнуть на всё рукой и сказать: «Да, будь, что будет!»

Проникшись этим «чувством моря», буквально пронявшим её до костей, Катя растёрла покрывшиеся мурашками руки и побрела по камням к воде.

Ледяная вода, обжёгшая пальцы, ненавязчиво намекала, что два купальника Катя привезла зря. И вообще как-то не жарко. Хотя солнце светило, но как-то тускло, словно не могло пробиться сквозь зыбкое холодное марево небосвода.

«Зря я не надела курточку», — Катя обняла себя руками, чтобы немного согреться и оглянулась по сторонам. Сейчас, переведя дыхание, она видела, что место здесь не самое красивое.

Берег грязный и неопрятный. Битое бутылочное стекло, бытовой мусор, мотки каких-то бурых водорослей, издающие тошнотворный запах. Ржавые лодки, перевёрнутые кверху днищем, словно выброшенные на берег киты. Покосившаяся деревянная будка. Шаткое строение так накренилось в сторону выбеленной солёным воздухом деревянной лестницы, что стояло, как хромой на костылях. Казалось, домик и держится у забора, только опираясь на эту лестницу.

Катя дошла до большого камня у воды и села на гальку, спиной прижавшись к нагретому солнцем округлому боку валуна. Подумать. Подышать.

Уходили далеко в море останки старой пристани. Давно сгнившие доски пирса торчали позвонками скелета огромного динозавра. И Кате представилось, как это доисторическое животное легло здесь, уткнувшись мордой в море и щелкая хвостом по каменистому берегу. Да так и сдохло. От тоски и одиночества.

Отец. Море. Но была и третья причина, по которой девушка отправилась куда подальше от столицы. И звали её Димка.

Дмитрий Уваров, лучший Катин друг.