Глава 1

Первое, что Вера поняла, когда они затащили его в смотровую, он тяжёлый. Не «крепкий мужчина», не «внушительный», не «ну ничего, справимся», а тяжёлый, как шкаф с плохим характером.

— Он вообще из чего сделан? — прошипела Таня, пока они вдвоём пытались уложить бессознательное тело на стол. — Из бетона? Из грехов?

— Из проблем, — выдохнула Вера. — И все мои.

Мужчина не приходил в себя. Это было и удобно, и тревожно. Удобно — потому что не спорил. Тревожно — потому что умирающие люди тоже поначалу бывают на удивление молчаливыми.

Вера быстро расстегнула на нём куртку, потом тёмную рубашку и на секунду замерла.

— Ого, — тихо сказала Таня.

— Таня.

— Я молчу. Но ого.

Тело у него было не из тех, что бывают у мужчин, которые иногда вспоминают про зал перед отпуском. Нет. Это было тело человека, который привык драться, таскать, выживать и, вероятно, сворачивать шеи голыми руками. Широкие плечи, жёсткий пресс, старые шрамы, свежие ссадины.

И кровь.

Много крови.

Пулевое, поняла Вера почти сразу. Входное отверстие сбоку, ближе к рёбрам. Навылет не прошло. Уже плохо.

Очень плохо.

— Закрываем дверь, — коротко сказала она.

— Вера…

— Закрываем. Дверь.

Таня молча повернула ключ.

В такие минуты у Веры включался тот самый внутренний режим, за который её когда-то обожали преподаватели и ненавидели все, кто пытался командовать ею вне операционной.

Паника выключалась. Оставалась работа.

— Давление падает, — пробормотала она, быстро проверяя пульс. — Чёрт. Ладно. Шанс у тебя один, красавчик, и он сейчас очень занят.

— Мы реально это делаем? — шёпотом спросила Таня, натягивая перчатки.

— Нет, Таня. Мы коллективно сошли с ума и решили поиграть в подпольную хирургию.

— Справедливо.

Они работали быстро. Всё, что Вера когда-либо умела руками, сейчас пригодилось ей в полной мере: зажим, антисептик, свет, аккуратность, давление на рану, сосредоточенность. Человека она не должна была оперировать. Не имела права. Не имела лицензии. Не имела ни одной разумной причины этим заниматься.

Но у неё на столе лежал живой организм, из которого уходила жизнь. А такое Вера игнорировать не умела.

Когда мужчина дёрнулся и с хрипом пришёл в себя, она как раз пыталась достать пулю.

Его рука резко сжала её запястье. С силой. Инстинктивно. Очень опасно.

Таня пискнула:

— Мамочки.

Вера даже бровью не повела, только наклонилась ближе.

— Если ты сейчас начнёшь геройствовать, — холодно сказала она, — я воткну в тебя что-нибудь очень неприятное. Лежи смирно.

Он смотрел на неё мутно, тяжело, будто собирал фокус из осколков. Потом перевёл взгляд на её лицо, на маску, на лампу над собой.

— Где я?..

— В аду, — буркнула Таня.

— В ветклинике, — одновременно с ней сказала Вера.

На секунду в его глазах появилось что-то очень похожее на изумление.

— Это многое объясняет, — хрипло сказал он.

— Отлично. Значит, сознание сохранено. Теперь убери руку.

Он не убрал. Наоборот — медленно, будто через боль, перевёл взгляд на её пальцы у своей раны.

— Больно? — сухо спросила она.

— Нет, я просто лежу в ветеринарке полуголый из любви к новым впечатлениям.

— Отлично. Юмор есть, жить будешь.

Она всё-таки высвободила запястье и закончила то, что начала.

Когда пуля звякнула о металлический лоток, Таня шумно выдохнула.

— Всё. Всё? Всё?

— Пока всё.

Мужчина закрыл глаза. Лицо его было белым, как бинт.

— Не отключайся, — сказала Вера. — Как тебя зовут?

Он помолчал.

— Мирон.

— Фамилия?

Он медленно открыл глаза снова.

— А ты всегда знакомишься после того, как залезла человеку под кожу?

Таня всхлипнула от смеха. Вера уставилась на него так, что менее упрямый пациент уже бы извинился и написал завещание.

— Да. И если ты сейчас снова вырубишься, я запишу тебя как “Мирон-проблема”.

Кажется, это его даже позабавило. Уголок рта дрогнул.

— Соколов.

— Отлично, Мирон Соколов. А теперь слушай меня очень внимательно. Ты либо объясняешь, откуда у тебя огнестрел, либо я вызываю скорую и полицию.

Он смотрел на неё несколько долгих секунд. Потом негромко сказал:

— Если ты вызовешь полицию, я не доживу до утра.

В смотровой стало очень тихо. Таня перестала дышать с характерной драматичностью. Вера выпрямилась.

— Это угроза?

— Это факт.

Она ненавидела такие ответы. Спокойные. Без истерики. Без нажима. Просто сухая правда, которая падает на стол между бинтами и ножницами.

— Кто тебя ищет? — спросила она.

— Люди, с которыми тебе не надо знакомиться.

— Поздно. Один уже у меня на столе.

Он перевёл взгляд с неё на закрытую дверь, на лампу, потом обратно.

— Я уйду, как только смогу стоять.

— С такой кровопотерей ты не уйдёшь даже до двери туалета.

— Проверим.

— Только через мой труп.

— Не лучший выбор слов рядом с человеком с пулей в боку, — пробормотала Таня.

Вера резко стянула перчатки и посмотрела на часы. Половина третьего ночи. Дождь не прекращался. В стационаре скулил мопс после кастрации. Мирон Соколов истекал кровью в её ветклинике. И всё это выглядело как начало её персональной катастрофы.

— Ладно, — сказала она наконец. — Решаем так. Ему нужен покой, наблюдение и антибиотики. Здесь оставлять нельзя.

— Почему? — спросила Таня. — Потому что это незаконно или потому что у нас утром запись на стерилизацию двух кошек и чихуахуа?

— Потому что и то и другое.

— Справедливо.

Мирон, кажется, уловил суть раньше остальных.

— Не надо меня никуда везти, — тихо сказал он.

— Надо.

— Я не поеду.

Вера наклонилась к нему так близко, что он мог почувствовать запах её шампуня и кофе, который она не успела выпить.

— Послушай меня, Соколов. Сегодня ночью ты либо делаешь так, как я говорю, либо красиво умираешь на моём кафеле. А у меня кафель светлый. Я этого не люблю.

Несколько секунд он просто смотрел на неё. Очень внимательно. Потом вдруг хрипло усмехнулся.

— Ты всегда такая милая?

— Только с теми, кто пачкает мне помещение внутренностями.

— Тогда мне, видимо, повезло.

Вера выпрямилась.

— Таня, собирай аптечку. Я везу это несчастье домой.

— Вера!

— Что?

— У тебя дома попугай.

— Я в курсе, спасибо.

— Нет, ты не понимаешь. У тебя дома попугай, два кота, демон в теле шпица и Борщ.

— Борщ — не демон.

— Борщ весит сорок килограммов и не любит мужчин.

С операционного стола донеслось слабое:

— Кто такой Борщ?

Вера закрыла глаза на секунду.

— Моя очень большая собака на передержке.

— Прекрасно, — пробормотал Мирон. — Меня ещё никогда не доедали после пули.