Глава 16

Обижаться было неудобно. Особенно когда дом маленький, животных много, а мужчина, на которого ты обижена, всё равно выглядит так, будто ему больнее, чем тебе. Но Вера обиделась. По-настоящему. Не с истерикой, не с хлопаньем дверями, а той тихой женской обидой, когда голос становится вежливым, движения точными, а воздух вокруг опасно холодным. Мирон понял это сразу. И, кажется, впервые не знал, что с этим делать.

К вечеру они обменялись примерно четырьмя фразами.

— Борщу дал таблетки?

— Да.

— Температура?

— Нормальная.

— Ешь.

— Не хочу.

— Захоти.

На этом романтика временно закончилась.

Жора, конечно, страдал от недостатка драмы и пытался её поддерживать.

— Ой всё! Ой всё! — кричал он с клетки.

— Замолчи, — одновременно сказали Вера и Мирон.

— Любовь страдает!

— Жора, я тебя продам, — сказала Вера.

— Не продашь! Жадная!

После ужина Мирон всё-таки подошёл к ней сам. Она стояла у раковины, мыла миски, слишком усердно намыливая одну и ту же.

— Прости, — сказал он за спиной.

Вера не обернулась.

— За что именно? Уточни. Список длинный.

— За тон. За слова. За то, что опять решил за тебя.

Она поставила миску в сушилку. Медленно. Потом всё-таки повернулась.

— Почему ты всё время думаешь, что у тебя есть на это право?

Он не отвёл взгляд.

— Привычка.

— Плохая.

— Знаю.

— Нет, не знаешь. Потому что если бы знал, то понял бы: я не фарфоровая. Мне не нужно, чтобы мной жертвовали молча. Мне нужно, чтобы со мной говорили честно.

Он кивнул.

— Я пытаюсь.

— Плохо пытаешься.

— Да.

И вот это спокойное признание почему-то выбило из неё остатки боевого запала.

Вера устало потерла лицо.

— Мирон… я не прошу тебя обещать навсегда. Я не прошу сейчас выбирать между мной и твоей прошлой жизнью. Я вообще от тебя пока ничего не прошу. Но не надо решать за меня, что мне чувствовать. Это моё.

Он сделал шаг ближе.

— Хорошо.

— И если тебе страшно — так и скажи.

— Страшно, — ответил он сразу.

Она моргнула. Не ожидала.

— Что?

— Страшно, — повторил Мирон тише. — Потому что я давно не был рядом с человеком, с которым мне хочется не просто спать, а остаться до утра и не уйти первым. Потому что ты смотришь на меня так, будто я ещё человек, а не то, во что сам себя превратил. Потому что мне с тобой… спокойно. А это для меня хуже любой зависимости.

Вера стояла, не двигаясь.

Где-то сзади Персик чавкал кормом.

Борщ вздохнул во сне.

А у неё в груди всё медленно и необратимо таяло.

— Вот, — сказала она хрипло. — Видишь? Это и есть разговор. Не так уж сложно.

Он вдруг усмехнулся.

— Для тебя, может, и не сложно.

— Для тебя тоже. Просто ты упрямый.

— Есть такое.

Вера сделала шаг к нему. Совсем маленький.

— И что мы теперь будем делать с этим страшным спокойствием? — тихо спросила она.

Мирон посмотрел на её губы. Потом снова в глаза.

— Не знаю.

— Ужасный ответ.

— Другого пока нет.

— Ладно. Тогда давай хотя бы без глупого благородства.

— Постараюсь.

— И без “не трогай меня сейчас”.

На его лице мелькнуло что-то вроде вины.

— Не повторится.

Она ещё секунду смотрела на него. А потом сказала:

— Хорошо. Тогда поцелуй меня нормально, пока я не передумала.

Кажется, он сам не ожидал, что она скажет это вслух. Но отреагировал сразу. Подошёл. Положил ладонь ей на затылок. И поцеловал так, что у Веры зазвенело всё — от коленей до ключиц.

Теперь без сдержанности. Без попытки вовремя остановиться. Его рот был тёплым, жадным, уверенным, но всё равно бережным — как будто он и правда боялся не напора, а того, что она может исчезнуть, если держать слишком сильно.

Вера вцепилась пальцами в его футболку. По спине побежали мурашки.

И когда из-за двери донеслось довольное:

— Ну вот!

Они оба, не разрывая поцелуя, одновременно рассмеялись.

Это было хуже и лучше всего сразу.