Глава 37
Солнце палило нещадно.
Оно обжигало шею и обнажённые руки. Под лёгкой льняной туникой скатывались на грудь капли пота. Я задыхалась. Горячий воздух, густой и тяжёлый, словно расплавленный свинец, забивал горло и лёгкие, и каждый вдох давался с таким трудом, будто я дышала через мокрую тряпку, пропитанную не водой, а жидким огнём.
Но я не могла остановиться. Не могла передохнуть. Не могла даже замедлить шаг.
Что-то тянуло меня вперёд. Что-то, у чего не было ни голоса, ни формы – лишь направление. Словно невидимая нить, привязанная к моей грудной клетке – к тому месту, где, тяжело, с перебоями, билось сердце. С каждым его отдающимся в висках ударом она натягивалась всё сильнее, увлекая меня…
Куда она меня тянула за собой – я не знала.
Знала лишь, что должна идти.
Под ногами хрустело. Земля здесь была мёртвой – чёрной, спёкшейся, покрытой застывшими волнами некогда раскалённой лавы. Кое-где из трещин поднимались мутные, дрожащие от жара струйки – то ли дым, то ли пар, то ли последние вздохи агонизирующей в предсмертных муках земли.
Ни травинки. Ни жучка. Ни даже мёртвого сухого стебля. Ничего. Выжженный, оплавленный, навеки умолкнувший мир.
Я не помнила, как здесь оказалась. Не помнила, кто я. Не помнила ни своего имени, ни своего лица, ни откуда пришла и куда шла до того, как очнулась на этой раскалённой, мёртвой, бесконечной чёрной равнине.
Помнила лишь, что…
Открыла глаза – а надо мной белое, выцветшее, без единого облачка небо. Подо мной –горячий, как сковорода камень – из-за чего невыносимо пекло спину и, ещё более невыносимо, ноги. Подозреваю именно эта боль и привела меня в чувство.
Я встала. Точнее, попыталась встать…
Оперлась ладонями о камень – и тут же с коротким сдавленным воплем отдёрнула руки: раскалённая поверхность обожгла кожу так, словно я сунула ладони в костёр. Скрюченные от боли пальцы, сами собой прижались к груди.
Но лежать было хуже. Гораздо хуже. Жар буквально убивал меня – спина не просто горела, мне казалось, что она спеклась с камнем.
Боль отупила меня, поэтому тело приняло решение само – упершись кулаками в камень, я рывком вскочила на ноги.
Ступни полоснуло огнем и я запрыгала как на углях. Хотя почему как?..
Бросив взгляд вокруг, я не увидела ничего живого. Ни единого намёка на хоть что-то живое…
Я стояла посреди мёртвого запертого в глухое кольцо гор плато – огромного, чёрного, изуродованного, словно покрытая струпьями и язвами спина чудовища. Вздымающиеся вокруг меня сквозь дрожащую пелену зноя бесформенные скалы, казалось, были вылеплены из воска – настолько они были оплывшими. Некоторые из них напоминали сгорбленные, скорчившиеся, застывшие в вечной агонии человеческие фигуры.
Справа и слева от меня змеились расщелины, из которых, будто дыхание самой преисподней, поднимался удушливый жар, горячий до такой степени, что воздух, соприкасаясь с ним, дрожал и плавился. А из некоторых – и вовсе, словно кровь из рассеченной вены, выплескивалась лава. Густая, размеренно пульсирующая она вздувалась пузырями, которые, лопаясь с мерзким чавканьем, плевались клочьями серного дыма.
Повсюду лежали глыбы – обугленные, растрескавшиеся, покрытые белёсыми разводами пепла, словно кости, разбросанные по полю недавно отгремевшей битвы.
И всё. И больше ничего…
Ничего, кроме мёртвой, выжженной земли. Ничего, кроме жара, марева и тишины, от которой звенело в ушах.
Или все же в ушах звенело от невыносимой боли в даже не обожжённых, а по ощущениях, в буквальном смысле, объятых пламенем ступнях?
Не знаю, как долго я прыгала – две, пять, десять секунд, вряд ли дольше – пока не ощутила в груди тянущее меня куда-то чувство…
Поскольку стоять на месте в любом случае было невозможно, я пошла… Точнее, поскакала, пошкандыбала, похромала, поползла.
Сколько я шла – час, два, полдня, два дня? – я опять же не знала. Время для меня словно бы не существовало. Существовали только шаг, вдох, ещё один шаг, ещё один вдох, и снова ещё один шаг, и ещё один вдох…
Ещё были подъёмы – бесконечные, изматывающие… Порой приходилось даже карабкаться вверх, цепляясь за острые, обжигающие ладони выступы, сдирая при этом в кровь кожу, лишь для того, чтобы, поднявшись, увидеть перед собой спуск. Такой же бесконечный. Такой же изматывающий…
Ещё был раскалённый камень под дымящимися подошвами, которые я давно уже не чувствовала.
И солнце – огромное, беспощадно палящее, неподвижно зависшее в зените, как если бы его кто-то гвоздями приколотил к небосводу.
Сначала мне показалось, что это ветер. Но это не был ветер – воздух был неподвижен, как стоячая вода в пересохшем пруду.
А звук всё же доносился. Тихий, едва уловимый, он мерно накатывал откуда-то из-за края слуха – и отступал, и накатывал снова… Как прибой. Как плеск волн о берег.
Плеск волн о берег?
Но это же совершенно невозможно!
Я остановилась и медленно обвела взглядом горизонт. Всё тот же чёрный камень. Всё те же дышащие серным жаром расщелины. Всё та же мерно пульсирующая в разломах лава. Всё то же глухое и непроницаемое кольцо оплывших скал. Ни щели, ни прохода, ни намёка на то, что за ними вообще существует что-то, кроме такой же мёртвой, выжженной пустыни. И самое главное, всё тот же невыносимый, выжигающий легкие удушливый жар!
Мираж. Слуховой мираж. Поняла я. И даже не удивилась. Рано или поздно это должно было случиться.
Я усмехнулась и пошла дальше…
Плеск моря, как положено порядочной галлюцинации, вызванной умирающим от обезвоживания мозгом, не отставал – напротив, он креп, наливался глубиной, обрастал подробностями: шипением пены, перестуком камешков, тяжёлым, утробным перешептыванием волн, запахом соли и водорослей…
С каждым новым вздохом воздух всё меньше обжигал мне горло, пока не вошёл в лёгкие легко, свободно, нежно…
Обдав влажным теплом.
Уходил также и жар…
Медленно, словно бы крадучись, чуть ли не миллиметр за миллиметром. Сначала перестали печь ступни. Затем ноги ниже колен. Затем бедра, живот, грудь, плечи…