Глава 8

Утреннее солнце уже золотило верхушки крыш, когда я отперла дверь пекарни.

– Доброе утро, милые, – поздоровалась я, входя в полутёмное помещение.

Четыре печные камеры дремали у дальней стены, их кирпичные бока ещё хранили вчерашнее тепло. Завязывая за спиной тесемки фартука, я подошла к первой и погладила шершавую кладку.

– Просыпайся, соня. У нас сегодня много работы.

Печь откликнулась тихим потрескиванием.

Я открыла чугунную дверцу, заложила сухие поленья и щепу для растопки. Огонёк от лучины жадно лизнул берёсту, и вскоре внутри весело заплясали языки пламени.

Спасибо бабушке – это она меня научила, как правильно складывать дрова, управляться с тягой и, в целом, обращаться с дровяной печью. Что-то мне подсказывало, что печи вряд ли прониклись бы ко мне симпатией и стали помогать, если бы я не знала, как к ним подступиться. Волшебство волшебством, однако прежде всего любое дело требует понимания.

– Моя умница, – любовно погладила я беленый бок.

Вторая, третья и четвертая камеры уже сами приоткрыли заслонку, намекая на то, что уже тоже готовы к работе.

Пока все они разогревались, наполняя пекарню уютным потрескиванием дров и запахом тёплого камня, я осмотрела запасы и прикинула объем работ.

Нужно было успеть многое. Для начала – хлеб всех сортов: ржаной на закваске, пшеничный белый, серый из смеси муки, луковый с жареным луком в тесте, картофельный с толчёной картошкой для мягкости, и овсяный с мёдом. Ещё обязательно булки – простые белые, сдобные с изюмом, французские багеты, плетёные халы и круглые булочки с кунжутом.

Сладкая выпечка – отдельный список. Плетёнки с маком, рулеты с орехами, булочки с корицей, улитки с сахаром и сливочным маслом, рогалики с повидлом, пирожки с вишней, с творогом, с яблоками. Большие пироги – с капустой, с мясом, с рыбой и рисом, с грибами, с ягодами, с тыквой и пряностями.

Медовые коврижки, имбирные пряники, овсяное печенье, песочные корзиночки с кремом, заварные пирожные, эклеры с ванильной начинкой, профитроли, миндальные пирожные, ореховые трубочки, слойки с джемом, круассаны обычные и с шоколадом.

Для любителей необычного – розовые меренги, лимонные тарталетки, апельсиновые кексы с цукатами, маковый рулет с глазурью, морковный пирог с орехами, творожная запеканка с изюмом.

И для витрины хотелось создать что-то особенное, что заставит прохожих остановиться и зайти. Может, испечь пирог с заварным кремом и свежей клубникой? Или многослойный ягодный торт с воздушным бисквитом и лимонным курдом? Что-то такое, от чего даже у самых сдержанных потекут слюнки. Или может, трёхслойный медовик с заварным кремом? Или шоколадный торт с вишнёвой прослойкой? Или наполеон с тончайшими коржами? Или птичье молоко на агаре? Или крокембуш из профитролей, скреплённых карамелью! Точно! Вот его я и испеку! И еще шоколадный торт и медовик! И наполеон!

– Ага, дабы ознаменовать мои наполеоновские планы! – сама над собой сыронизировала я. – Когда ты всё успеешь? Уже седьмой час! А у тебя ещё тесто для почти половины ассортимента не замешано, уйма пустующих противней, и, очень похоже на то, что сама хозяйка не совсем в сознании.

Но, как говорится, глаза боятся, а руки делают. К тому же у меня были лучшие в мире помощники и помощницы…

Одна из которых, как раз довольно загудела, сообщая, что нагрелась до нужной температуры. Остальные три камеры вторили ей более низким, грудным гулом.

Я подхватила подготовленные с вечера подносы…

В первую камеру отправились формы с хлебным тестом – оно всю ночь подходило под влажными полотенцами, увеличившись вдвое.

Во вторую загрузила противни с уже сформованными круассанами и слойками – тесто для них я складывала и раскатывала вчера до самого закрытия, чтобы масляные слои успели схватиться на холоде погреба. Благо, в подвале при пекарне температура даже летом держится, достаточная для того, чтобы масло не растаяло и не смешалось с тестом – иначе никакой слоистости не получилось бы, были бы самые обычные булочки.

В третью пошли керамические формочки с творожными запеканками и горшочки с готовой мясной начинкой под тестяными крышечками. Четвёртая камера приняла листы с печеньем и пряниками – их тесто я замесила вчера с мёдом и пряностями, нарезала фигурными формочками и оставила подсыхать на ночь.

– Смотрите за ними хорошенько, – попросила я камеры печи, и они согласно загудели в ответ.

Пока печи были заняты, я занялась подготовкой теста для следующих партий. Замесила сдобное для булочек с корицей – деревянная ложка сама закружилась в миске, растирая масло с сахаром добела, пока я разбивала яйца. Медный кувшин услужливо подогрел молоко до нужной температуры, а мучница сама отмерила ровно столько муки, сколько требовалось.

Как я так быстро освоилась с волшебной природой кухни? И как так вышло, что самостоятельность кухонной утвари не сбивала меня с толку и не вносила хаос в процесс? А все просто, как только я приступала к работе, меня словно бы накрывал лёгкий транс – я начала чувствовать каждый предмет как продолжение себя. Знала, когда кухонная утварь справится сама, а когда нужно тесто или другие продукты подхватить руками. Ощущала, когда венчик устанет и потребует моей помощи, а когда сито само процедит муку лучше, чем сделала бы я. Мы работали как единый организм – я, пекарня и всё, что меня в ней окружало.

Закончив с тестом для коричных булочек, я приступила к песочному тесту для тарталеток – миска сама собой предусмотрительно покрылась инеем, дабы не позволить маслу растаять. Нож же тем временем без какого-либо моего участия порубил холодное масло прямо с мукой в мелкую крошку, оставив мне собрать её в ком, что я и сделала, надев перчатки, чтобы полученная масса не поплыла в тепле моих рук.

Когда я поставила вариться заварной крем – медная кастрюлька сама убавила огонь до медленного и сама же бережно помешивала молоко с ванилью. Венчик пробыл в моих руках ровно столько, сколько ему понадобилось, чтобы почувствовать нужный ритм и затем принялся растирать желтки с сахаром и крахмалом самостоятельно.

На столе меж тем сами с собой выстроились миски с начинками – закончив с маслом и мукой, нож сам нарезал яблоки идеальными кубиками, а я сбрызнула их лимонным соком, чтобы они не потемнели. Сито само протёрло творог с сахаром и яйцом до воздушности, а я меж тем посыпала яблоки корицей и щепоткой мускатного ореха и выкладывала их слоями.

Ступка мерно постукивала, помогая мне растолочь миндаль для марципановой массы, баночки со специями сами выстроились в ряд и мне оставалось лишь отмерить нужное количество пряностей для медовых коврижек. Чайник вскипел в нужный момент, чтобы запарить мак.

Время, как и обычно за работой, летело незаметно.

И вот уже первая камера начала наполняться золотистым светом поднимающегося хлеба, во второй – круассаны стали приобретать румяные бока, из третьей потянуло ароматом мяса и топлёного теста, а в четвёртой печенье начало подрумяниваться по краям.

Я подошла к рабочему столу и потянулась за формочками для следующей партии, когда увязавшаяся со мной в пекарню книга волшебных рецептов вдруг шлепнулась прямо передо мной. Её страницы зашелестели, перелистываясь до тех пор, пока не остановились на странице с заглавной надписью: «Хлеб примирения».

Я скользнула глазами по рецепту: мука, дрожжи, соль, вода, растительное масло, сахар, «три улыбки пекаря на рассвете» и «щепотка утренней росы», закатила глаза и тяжело вздохнула.

– Слушай, давай не сегодня? – умоляюще простонала я, доставая ингредиенты для багетов. – Мне ещё целую уйму всего нужно успеть переделать к открытию. Ну или хотя бы не сейчас!

Книга взлетела и с громким «хряп!» снова упала на стол.

Я поморщилась. Резкие звуки всё ещё топтались по вискам тяжёлыми армейскими сапогами.

– То есть, ты настаиваешь? – наученная недавним горьким опытом, догадалась я. Вопрос, само собой, был риторическим, но эта садистка подтвердила.

Очередным «хряп!».

Я снова поморщилась, одарив домашнюю тираншу раздраженным взглядом.

– Ладно, – потирая пульсирующие виски, тяжело вздохнула я. – Один небольшой батон.

ХРЯП!

– Два?..

ХРЯП!

– Хорошо. Пять?..

Книга довольно (я бы даже сказала – «самодовольно») затрепетала страницами и легла рядом с миской, типа, если что – я здесь.

– Сами с усами! – обиженно поджав губы и надув щеки, буркнула я, уже отмеряя муку.

Я высыпала муку в миску, стараясь не обращать внимания на то, как книга слегка подрагивает от нетерпения. Дрожжи развела в тёплой воде, добавила соль, и тут дошла очередь до «особых» ингредиентов.

– Три улыбки пекаря на рассвете, – пробормотала я, покосившись на окно, где утреннее солнце уже вовсю заливало улицу золотистым светом. – Ну, технически рассвет уже прошёл, но ты же не будешь придираться к таким мелочам, правда?

Книга недовольно зашуршала страницами.

– Ладно-ладно! – подняла я руки в примирительном жесте. – Рассвет был, скажем, час назад. Я проспала. Но я по-прежнему пекарь, и сейчас всё ещё довольно ранее утро!

Закатив глаза, я трижды улыбнулась миске с мукой. Раз. Два. Три. Мука слегка всколыхнулась, и по её поверхности пробежала едва заметная рябь золотистого света.

– Ух, ты! – впечатлённая увиденным, взвизгнула я. – Вот видишь, сработало, – тоном пятилетней задаваки уведомила я книгу. – А всё почему? Потому что ты – вредина, а я – волшебница! Так, теперь щепотка утренней росы, – уже деловым тоном проговорила я и подошла к окну. Приоткрыла створку…

Прохладный утренний воздух ворвался в тёплую пекарню, принося с собой запах просыпающегося города. В самом углу рамы всё ещё блестела капелька росы.

– О, повезло!

Я провела указательным пальцем по холодному стеклу, медленно ведя им сверху вниз. Утренняя роса собралась на подушечке пальца крошечной прозрачной каплей, дрожащей и переливающейся в солнечных лучах. Осторожно поднесла палец к миске и стряхнула каплю прямо в центр мучной смеси.

В момент соприкосновения с тестом капля росы словно взорвалась миниатюрным фейерверком – тесто зашипело, как масло на сковородке, и по его поверхности пробежали серебристые искорки, расходясь кругами от точки падения капли, будто рябь по воде.

Начала замешивать.

Обычно это успокаивало – ритмичные движения, мягкое сопротивление теста под руками. Но сейчас что-то было не так. Тесто вело себя... словно бы сопротивляясь мне. Оно словно пульсировало собственной жизнью, становясь то слишком липким – прилипая к пальцам и не желая отпускать, то чересчур тугим – каменея под ладонями и отталкивая их.

– Да что с тобой такое?! – возмутилась я, борясь с непослушной массой. – Может, муки добавить? – пробормотала я, тянясь к мешку. – Или молока? Или вообще выкинуть тебя и начать заново?

Книга вдруг подпрыгнула на добрых десять сантиметров вверх и с оглушительным хлопком упала обратно на стол, заставив меня вздрогнуть и выронить скребок. Вся посуда на полках звякнула, а из мешка с мукой поднялось небольшое белое облачко.

«Осененная» догадкой, я закатила глаза.

– Не поняла, ты что обиделась?

Домашняя тиранша демонстративно раскрылась и громко захлопнулась.

– Ну хорошо-хорошо! – я подняла липкие от теста руки в примирительном жесте. – Прости, что назвала тебя врединой. Ты просто… очень… ответственная, прилежная и добросовестная.

Книга поднялась в воздух, медленно взмахивая страницами как крыльями. Она парила над столом, то опускаясь, то поднимаясь, явно, показывая, что ждет продолжения.

– Скрупулёзная, зану… то есть, въе…, то есть, настойчивая, – продолжила я.

Книга принялась кружить вокруг меня, шурша страницами всё быстрее и быстрее. Хлоп-хлоп-хлоп – пролетела она прямо перед моим лицом, обдав запахом старой бумаги и ванили.

– Вот же ж, зараза! Да, что ты от меня хочешь! – уже раздраженно вопросила я.

«Зараза» опять принялась качаться в воздухе, намекая, мол, думай.

Я тяжело вздохнула и, закатив глаза к потолку, покаялась и в других моих «грехах».

– Прости и за заразу тоже!

Прокурор и судья в одном лице продолжила качаться в воздухе.

– И за то, что я мысленно называла тебя садисткой и тираншей, – продолжила я.

Садистка, она же тиранша, она же зараза наконец-то удовлетворилась и плавно приземлилась на стол, давая понять, что она удовлетворена.

– То есть, я могу продолжать? – опустив руки в тесто, уточнила я.

Ответом меня не удостоили, но тесто, к счастью, вновь стало мягким и податливым, и буквально через пару секунд я с удивлением смотрела на идеально гладкий шар, который, в прямом смысле слова, сформировался сам собой.

– Всё? Я теперь могу заняться своими делами? – чисто для проформы уточнила я и… не угадала.

Моя наставница слэш инспекторша снова зашелестела страницами, на сей раз открыв моему взору «имбирно-коричные пряники решимости».

Уткнувшись лбом прямо в присыпанный мукой стол, я застонала.

– Серьёзно? Ещё и волшебные пряники? Ты издеваешься?

Книга подпрыгнула и снова упала на стол. Хлоп!

– Знаю-знаю! – потирая вновь занывшие виски, проворчала я. – С тобой спорить, себе дороже!

Скользнула взглядом по рецепту: корень имбиря для остроты мысли, корица для тепла сердца, щепотка мускатного ореха, чтобы развеять сомнения, и... я прищурилась, пытаясь разобрать витиеватый почерк.

– Один солнечный блик? – фыркнула я. – Это как? Предлагаешь, сачком его поймать? – принялась иронизировать я. – Или в банку, как светляка, поймать? Или может приманить, как котика: «кис-кис-кис»? Или просто: «Эй, солнечный блик, иди сюда, мальчик, у меня для тебя что-то есть!»

Книга резко захлопнулась, издав при этом такой хряп, что я подпрыгнула. После чего начала (она, не я) биться корешком о стол…

БАМ! БАМ! БАМ! БАМ! БАМ!

– Сама такая! – морщась от возобновившейся головной боли, огрызнулась я и тяжело вздохнула: – Вот же ж послали боги помощницу! Ты меня с ума сведешь!

Ноль эмоций. В том смысле, что прикидывающийся дятлом талмуд даже и не подумал прервать свою мозгодолбительную деятельность.

– Ладно, ладно, я поняла! – вскинула я в отчаянии руки. – Я думаю-ууу… – добавила я и, прижимая пальцы обеих рук к вискам, заходила по кухне. – Я думаю-ууу… – Мои плохо выспавшиеся извилины скрипели, как несмазанная дверь, но в конце концов всё же «родили» вполне себе рабочую мысль. – Солнечный зайчик, направленный зеркальцем на тесто, подойдет? – поинтересовалась я.

Наставница-слэш-инспекторша-слэш-домашний-тиран на пару мгновений замерла в задумчивости, после чего сначала с грацией больного радикулитом спланировала на стол корешком вниз, затем раскрылась и принялась шуршать страницами с таким самодовольством, что я готова была поклясться, что слышу в их шелесте «Триумфальный марш» Верди. В мою он был честь или книга настолько гордилась действенностью своих воспитательных методов, я уточнять не стала. Как и обычно, предпочла верить в лучшее.

– Поверить не могу, что я это делаю, – пробормотала я, доставая с полки маленькое зеркальце для проверки выпечки.

Но верить приходилось. Как, впрочем, и подчиняться.

А потому, мысленно послав наставницу по всем известному анатомическому адресу и мысленно же показывая ей все известные мне неприличные жесты, я сначала натёрла имбирь, затем отмерила корицу с мускатным орехом и да (а куда было деваться?) принялась месить тесто для пряников. Когда дошла очередь до солнечного блика, как послушная девочка, поймала зеркальцем луч утреннего солнца и направила прямо в миску. Тесто на мгновение вспыхнуло золотистым светом…

– Хм, я, кажется, начинаю к этому уже привыкать, – усмехнулась я. Само собой, имея в виду волшебство, а не то, что мной командует книга рецептов.

Раскатав тесто, я достала свою коллекцию формочек: звёздочки, сердечки, ёлочки и… одинокого осьминога (не спрашивайте, сама не помню, откуда он взялся).

Вдавливая формочки в тесто, я заметила, что от каждого прикосновения металла по золотистой поверхности пробегают крошечные искорки – будто кто-то рассыпал по тесту микроскопическую золотую пудру. Осьминог получился особенно удачным с его щупальца мерцали так, словно он только что выполз из сказочного моря.

Выстелив противень пергаментом (который, к моему облегчению, вёл себя как обычный пергамент, а не пытался со мной спорить), я начала выкладывать фигурки, края которых искрились и переливались, словно покрытые инеем – с той разницей, что этот иней был тёплым и пах корицей с имбирём.

Поставив выпекаться пряники, я наконец-то смогла заняться остальной выпечкой.

В первую очередь, багетами.

Книга рецептов, к моему облегчению, в процесс больше не вмешивалась – видимо, исчерпала дневной лимит на террор. Она лежала на краю стола, изредка расслабленно шелестя странницами. Что вовсе не означало, что она не бдела. Бдела и ещё как! Иногда даже приподнималась над столом, заставляя меня напрягаться. Но, к счастью, это оказывались ложные тревоги – паршивка просто развлекалась за мой счет.

К половине десятого утра на полках красовались ровные ряды свежей выпечки.

На нижних полках выстроились золотистые багеты и батоны, рядом – корзинка с румяными круассанами, которые я успела слепить между делом. Ниже разместились ржаные буханки, посыпанные тмином булочки с маком и кунжутом, плетенки с корицей. В стеклянной витрине манили взгляд пончики с сахарной пудрой, эклеры с заварным кремом, песочные корзиночки с ягодами.

На верхних – разместились творожные кольца с изюмом, штрудели с яблоками и вишней, песочные тарталетки с лимонным курдом, капкейки с разноцветными кремовыми шапочками, маффины – шоколадные, черничные, банановые с грецким орехом.

На столах теснились профитроли с шоколадной глазурью, наполеоны с нежнейшими кремовыми прослойками, медовики, нарезанные аккуратными треугольниками. Чуть поодаль выставлены картонные коробочки с макарунами всех цветов радуги – фисташковые, малиновые, лавандовые, шоколадные. В холодильной витрине покоились чизкейки с ягодным топпингом, тирамису в порционных стаканчиках, панна-котта с карамельным соусом.

Короче! Я успела всё! В том числе, и крокембуш из скреплённых карамелью профитролей, Захер[1] и даже Оперу[2]! Ага, сама была в шоке! Хотя, с такими помощниками, как у меня, это и неудивительно. Но это я теперь знаю. А в тот день я всё ещё мыслила обычными человеческими мерками.

[1] Захер – пожалуй, самый знаменитый шоколадный торт в мире, придуманный австрийским кондитером Францем Захером в 1832 году. Состоит из шоколадных бисквитных коржей, прослоенных абрикосовым конфитюром и покрытых шоколадной глазурью.

[2] Опера – Изысканный французский торт, состоящий из слоёв миндального бисквита, пропитанных кофейным сиропом, шоколадного ганаша и кофейного крема.