Глава 2

Сколько она проспала? Да бог его знает! Ясно было лишь то, что причиной побудки предсказуемо стала хлопнувшая дверь. Однако, когда Дар громким шепотом спросил: «Фифа, спишь?», сознаваться в своем пробуждении Лена и не подумала — почему-то стало неловко.

— Ну и дура! — сказал Дар и принялся раздеваться.

Он явно был навеселе, потому что его изрядно штормило. Да и то, как решительно Дар избавился от трусов, зашвырнув их куда-то в сторону притулившегося к стене так и не разобранного чемодана, сказало о многом. Продолжая что-то бормотать себе под нос, Дар прошлепал в сторону душа и… включил там свет.

Еще не высохшие капли воды на стекле засверкали, таинственными бриллиантами украшая и без того совершенное мужское тело, и Лена замерла, сглатывая мгновенно набежавшую слюну. Задернет штору или нет? Но Дар делать это и не подумал. То ли потому, что был пьян и море ему оказалось по колено. То ли потому, что был уверен: соседка по комнате спит.

Дар двигался неторопливо, явно наслаждаясь процессом, как давеча сама Лена: поднимал вверх лицо, ловил ртом струи воды и улыбался. Его непокорно вьющиеся волосы, намокнув, распрямились, быстрые прозрачные потоки омывали смуглое, ладно скроенное тело — широкие плечи, выпуклую грудь, руки прекрасной лепки, промежность и ягодицы, которыми Дар нет-нет да поворачивался к темноте комнаты и, естественно, к зачарованно замершей Лене. Но совсем лихо стало, когда Дар выдавил на ладонь гель и принялся намыливать себя. Пальцы ласкающе проходились по животу, по груди, задевая мгновенно напрягшиеся соски…

Лена, не имея сил сдержаться, тронула себя между ног. Там было влажно, и все, кажется, даже пульсировало от притока крови. Первое же прикосновение сразу увело за грань — стало ясно, что теперь уже не притормозить и не убедить себя, что подсматривать нехорошо, а вуайеризм («Вот чертов Дар! Накаркал ведь!») — извращение и вообще зло.

Так что Лена лежала, следила за руками Дара, неторопливо двигавшимися по телу, и все более смело ласкала себя. А Дар… Дар словно нарочно делал все, чтобы окончательно лишить тайную наблюдательницу последних крупиц разума: трогал себя, гладил, с особой тщательностью мыл промежность…

Или уже не мыл? Ведь когда люди просто моются, у них на это не встает, нет ведь? И для того, чтобы сделать член чище, не нужно ритмично и неторопливо гонять по нему кожицу, при этом другой рукой нежа и перекатывая в пальцах яички. А Дар все это делал! И получал при этом явное удовольствие: жмурился, кусал губы и по-прежнему, сволочь такая, улыбался развратно-мечтательно. Маринка и Лерка были недостаточно хороши? Или, напротив, хороши настолько, что никак из головы не шли?

Мысль о девицах, от которых только что приперся Дар, несколько сбила настрой, оргазм отступил, и если бы этот козел блудливый теперь выключил воду и отправился спать, Лена сумела бы сохранить остатки самоуважения. Но Дар и не думал останавливаться. Теперь он принялся мыть голову. Мыльные потоки потекли по торсу, зарываясь в темные волосы в паху. Поднятые вверх руки позволили Лене видеть все тело Дара: каждую мышцу, каждую выпуклость, каждый изгиб. Но более всего по-прежнему манил член: покачивающийся при каждом движении, натянутым луком изогнутый вверх, темный от прилившей крови…

Лена невольно облизнула губы, представляя себе, каким он мог бы быть на вкус и какими были бы ощущения от прикосновения к блестящей гладкой головке. Минет она делала лишь однажды — парню, про которого начала было думать, что с ним все надолго и всерьез. Но именно минет положил этим мыслям конец. Парень оказался нетерпелив и даже груб, постоянно хватал за волосы, удерживая голову и не давая отстраниться, толкался членом прямо в горло. Лена слишком хорошо запомнила, как тогда беспомощно давилась и кашляла, и более на такое никогда не соглашалась.

И вот теперь, подглядывая за Даром, думала лишь об одном: как смело войдет к нему под струи теплой воды, опустится на колени и самым кончиком языка, словно бы испрашивая разрешение, коснется дырочки уретры… Коснется и глянет наверх, в лицо Дару, чтобы получить ответ, и увидит в глазах любимого человека не насмешку и не желание оттолкнуть, а жаркое возбуждение, жажду удовольствия и просьбу продолжать… И тогда Лена возьмется за дело всерьез. Начнет посасывать головку, станет лизать ствол и нежно целовать яички…

— Мххх! — Лена выдохнула в подушку, зажав зубами плотную ткань наволочки, и кончила.

В глазах стало темно, дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле.

— Ну что, налюбовалась? — с явно читаемой усмешкой в голосе спросил Дар.

Лена замерла, как мышь под веником, в секунду осознав, что Дар уже не в душе, а стоит совсем рядом, возле кровати. И наверняка слышит то, как она сопит, видит ее пододеяльную возню, потное лицо и прикушенную зубами наволочку. Мамочки! Мамочки родненькие!

Дар молчал, Лена и вовсе, кажется, дышать перестала, буквально остекленев от смущения и страха перед тем, что будет дальше. Однако ничего так и не случилось. Дар постоял еще рядом, потом то ли вздохнул, то ли хмыкнул, прошлепал к своей кровати, зашуршал свежим, хрустким бельем и улегся.

Лена приоткрыла один глаз. Было темно, но не настолько, чтобы погрузить комнату в полный мрак, так что соседняя кровать оказалась отчетливо видна. Дар лежал к Лене спиной и не шевелился. Влажные волосы разметались по подушке, во всей позе — напряжение. И вот как теперь жить-то дальше?.. Как?!

Просто лежать, слушать чужое дыхание, ждать, гадать и сдерживать себя, чтобы не начать скулить, объясняться и извиняться, было невозможно. Просто невозможно! Лена тихо встала, оделась и вышла, невесомо прикрыв за собой дверь номера. Полумрак круглосуточного, но в это совсем уж позднее время пустого бара оказался идеален для того, чтобы спрятаться от мира. Лена заказала себе чашку кофе, чтобы не нервировать бармена, и забилась в угол.

Если бы она сейчас была дома, то наверняка совершила бы что-то разгромно-разрушительное, но чужой город в чужой стране ставил в рамки, сковывал… Может, Дару, по крайней мере, хватит совести не трепаться о том, чему он стал свидетелем, и не издеваться особо зло над своей однокурсницей?

А после того, как все они вернутся на родину и сдадут зимнюю сессию, можно будет перевестись в другой институт, а то так и переехать в другой город, где Лену никто не будет знать, где до нее никому не будет дела…

— Вот она где! Кофеек пьет! — вздрогнув, выныривая из своих невеселых мыслей, она подняла голову — напротив, нервно притопывая ногой, стоял Дар.

— Я…

— Одно слово — Фифа! — Дар махнул рукой и вдруг решительно уселся напротив. — Ты куда драпанула-то? Я понадеялся, что, может, за презиками — вряд ли ж такая, как ты, в сумочке их пачками носит. А ты тут сидишь с похоронным видом, не ведая, что у меня полный боезапас…

— Боезапас… чего?

Дар вдруг ухмыльнулся совершенно хулигански и сунулся ближе, заставив Лену отпрянуть:

— Гондонов, Фифа! Или зря я старался, вокруг тебя гоголем ходил; хвостом крутил, ревность в тебе взращивая; и даже, увидев, какие нам перепали номера, подбил этого гамадрила Сашку, а главное, Машенцию на рокировку в составе постояльцев?

— Ты пьян, Дар…

— Да уж пришлось накатить для решимости — спасибо Маринке и Лерке, которые завсегда в состоянии «а у нас с собой было»! Иначе никак! Что я, стриптизер-профессионал, что ли, чтобы по трезвяку шоу «За стеклом» для тебя устраивать?

— Но…

— Да, блин, Фифа, пошли уже в нумера! А то мукает она, нокает… Или… — было поднявшийся на ноги Дар вдруг посерьезнел. — Или я все не так понял, и ты у меня на шее до сих пор не висишь не потому, что никак робость свою фифью не одолеешь, а потому, что я тебе со своими чуйствами на фиг не нужен?

— Ну…

— Фифа!

— Я не Фифа! У меня имя есть!

— Смотри ты, реакция на раздражители присутствует. Теперь бы еще понять: мне тебя дальше соблазнять всячески или без сиропа, и ты «облико морале» без страха и упрека, Леночка?

— Сам ты Эльда-арчик!

Дар показал Лене кулак, Лена Дару — язык, после чего оба замолчали, прощупывая друг друга взглядами, словно минеры нашпигованное взрывчаткой поле.

— Не молчи! — велел, дернув уголком губ, Дар. — Я тебе свой вариант танца мущщинских лебядей уже станцевал. Голяком в душе. По чесноку, теперь твоя очередь цыганочку с выходом устраивать!

Чувствуя себя парашютистом, который уже прыгнул вниз, но пока не знает — раскроется над ним купол или нет, Лена тоже поднялась на ноги и рубанула — как кольцо дернула:

— Я тебя люблю. Уже давно. Но я и представить не могла, что… Ну, что ты… тоже… ко мне… неравнодушен. Неравнодушен ведь или?

— Я неравнодушен, — согласился Дар и нервно засмеялся. — Но… Пуганый я, понимаешь? Не то что на воду — на лед дую с некоторых пор. Запал на тебя, но сам, первым, не смог к тебе подвалить, бздел. Мечтал, надеялся, что ты сделаешь хоть какие-то шаги навстречу, расставишь точки над «ё», а ты все никак… Знаешь, сколько я тебе писем написал?

— Но я ничего…

— Конечно ты их не получала! Я ж их все потер на хрен! А ведь такие там излияния были — на три романа хватит. Я идиот, да?

Дар смотрел исподлобья, нервно переступал с ноги на ногу, кусал губу. А Лена вдруг почувствовала огромное, всепоглощающее освобождение: парашют раскрылся, подхватил своим ярким куполом, не позволил расшибиться о землю. Да и стекло, все это время отделявшее ее от Дара — не то, что было в душе номера берлинского отеля, а другое, виртуальное, но куда более крепкое, созданное неуверенностью в себе и прочими дурацкими заморочками — теперь исчезло, растаяло, утекло водой, омывая душу.

И почему, интересно, эти два слова — душ и душа — так похожи?

Лена покачала головой — самое время прикладной лингвистикой заниматься! Дар ждал, и дальше испытывать его (а заодно и свое) терпение было глупо. Руки дрожали, во рту пересохло. Казалось важным в такой момент сказать что-то большое, серьезное и красивое — что-то куда сильнее простых и каких-то затасканно-скомканных слов о любви. Но Лена так не умела, а потому, смущаясь и отводя глаза, действительно как распоследняя фифа, лишь буркнула:

— Так что ты там… про боезапас?

— Она еще спрашивает! Он есть, его не может не быть! — улыбнувшись от уха до уха, откликнулся Дар и потянул Лену за собой. — Если уж я нам такой шикарный порно-номер организовал, неужто возможно, чтобы я обо все остальном не позаботился?

— Нуу…

— И раз я такой решительный, запасливый и хитрый, то с тебя сегодня твое шоу «за стеклом», исполненное для меня! А я буду лежать, смотреть и делать то, что делала ты, когда в душе вытанцовывал я.

— Э-э-э! — возмутилась Лена, заливаясь румянцем.

И тогда Дар, который разве что не бегом тащил ее в сторону лифтов, притормозил, а после, рассмеявшись так громко, что строгие немецкие девицы за круглосуточно работающей стойкой ресепшен, украшенной еловыми гирляндами в искусственном снегу, глянули осуждающе, сунулся ближе и, как и обещал, «припомнил»:

— Кто опоздал, тот не успел, Фифочка! Кто опоздал, тот не успел!