Глава 2

Утро было туманным по всему: туман стелился за лобовым стеклом и клубился в мозгах. В итоге отдельные слабо оформленные мысли шарились внутри черепной коробки, периодически натыкаясь друг на друга и охая. Остро хотелось в туалет и в душ, но — ох! — Лерка изменила. Стоило бы забрать вещи из квартиры и взять деньги из тайной заначки, но — ох! — какая-то тварь сперла вчера у Витька телефон, пока он «зажигал» сначала в сортире, а потом на сцене.

— А белый лебедь на пруду, всю отморозил ерунду…

За вчерашнее было стыдно. Мало того что отличился сам, так еще и людям отдых испортил. Нет, даже это нажиралово вполне могло бы пройти мирно — Витёк по традиции тесно пообщался бы с Ихтиандром, немного протрезвел, а там, глядишь, и домой бы отправился. Но дома не было, а два бычары у стойки сказали что-то про «этого шпендрика». Ну и все! И кошмарики на воздушном шарике! И понеслась душа в рай, говно по трубам, а жопень по щебенке — с присвистом! Пришлось объяснить тем двоим, что не все низкорослые мужчины задохлики и не все бугаи такие уж прям мачо. Итог двух проведенных раундов: два ноль в пользу Витька и его никогда не забывавших искусство бокса кулаков. А после… После все-таки пришлось «звать Ихтиандра». Сначала из большого горшка с пальмой, а потом традиционно — из унитаза…

Он блевал, и все это время рядом топталась официантка — скреблась за закрытой дверкой кабинки, мужского, блин, туалета. Водички, понимаешь, предлагала и вызвать такси. Причем имелась уверенность, что она при этом не столько о «чести заведения» заботилась, сколько о подгулявшем клиенте, которого на подвиги потянуло явно не от хорошей жизни. Ее сочувствие как-то, что ли, ощущалось. И, как и всегда, Витька не угомонило и не утешило, а, напротив, раздраконило еще больше: ну ненавидел он, когда его жалели! Всегда! И когда говорили, что «еще подрастет, вот в будущем году ну обязательно вытянется», и когда «ну не всем же в ученые идти, кому-то и баранку крутить надо», и просто когда «ну, ничего, ничего».

Так что Витёк ее послал… Кажется. Потому что вот сейчас вдруг вспомнилось, что потом он ей говорил что-то еще. Туалетная кабинка, из-за своей закрытости внезапно ставшая для Витька чем-то вроде исповедальни, видимо, поспособствовала этому. Но все, сказанное там, уже из памяти выветрилось. Как и то, почему вдруг унитаз, в обнимку с которым Витёк и очнулся через какое-то время, вызвал ассоциацию с лебедем…

— А белый лебедь на пруду…

Какая ж стыдоба!

Причесав пятерней стоявшие дыбом волосы и потерев пальцем зубы, Витёк обнюхал себя, скривился и, порывшись в автомобильных запасах чистого, сменил трусы, носки и майку. Ну хоть так! А то ведь если предстанешь пред шлюханские Леркины очи с похмельно-помятым видом, так и вовсе гнусь — еще и возгордится оттого, что Витёк страдает!

Квартиру, из которой теперь надо было забирать вещички, они в свое время покупали вместе, напополам, но сейчас думать о такой штуке, как неизбежный в свете предстоящего развода раздел имущества, не было никаких сил. Да и маленький Марк… Кем в собственных глазах окажется Витёк, если станет у сына отжимать квадратные метры? Так что всё — был дом и не стало. Ничего, даст бог здоровья — еще будет другой, заработаем.

В бардачке фуры и в карманах замасленой ремонтной спецовки удалось наскрести на метро, дальше пришлось идти пешочком. Но и это только на пользу пошло — туман из головы к тому моменту, когда Витёк дошлепал до подъезда, уже почти полностью выветрился. А потому он сразу признал в тощей длинноногой девице, пристроившейся на невысоком заборчике, будто воробей на проводе, давешнюю заботливую официанточку.

— Ух, здорово, я то уж я не знала, что и делать, — сказала та обрадованно и поднялась, сразу став на полголовы выше Витька.

— Чего надо? — мрачно буркнул тот, автоматически набычиваясь, распрямляя плечи и выдвигая челюсть.

— Я… Простите, я вчера забрала, когда вы все это в туалете выронили, а потом закрутилась и не уследила, что вы уже… ушли.

В ее протянутой руке Витёк с некоторым удивлением увидел свой телефон и бумажник с деньгами и документами. Это было… как минимум странно. Как-то не привык Витёк, чтобы посторонние люди возвращали чужое, да еще и искали потерявшего, чтобы лично облагодетельствовать его.

— Ну чё… Спасибо. И… это… ты извини меня за вчерашнее. День такой… выдался.

— Я знаю. Вы… Вы вчера рассказали все: и о жене, и о сыне… Много о чем.

Официантка смотрела как-то так, что Витьку стало не по себе. И что он, интересно знать, наплел? Какими-такими пьяными откровениями поделился? Витёк уже собрался поинтересоваться сутью сказанного, как вдруг налетевший ветерок сдул официантке с лица длинную косую челку, закрывавшую левую скулу. Под прядями темных волос тут же обнаружился свежий бланш. Помнилось, что вчера без драки не обошлось, но подробности четкими не были, и у Витька от стыда скулы свело: неужели это дело его, Витьковых кулаков и Витькового же дурного настроения? Но официантка признавать «авторство» своей намордной росписи за Витьком отказалась. Лишь дернула плечом, ухмыльнулась криво и, явно бравируя, доложила:

— Дела семейные. Говорят же: бьет — значит, любит.

— За что?

— А негодная я жена оказалась. И готовлю хреново, и зарабатываю мало, и вообще уродина…

Сказала и, обойдя Витька, двинула прочь. Пришлось ухватить ее за острый локоть, чтобы остановить:

— Помочь? Я могу. Словами-то объясняться не очень получается — не мастак, а вот если на кулачках кому мозги вправить…

— Спасибо, но это был, я надеюсь, прощальный… И хотелось бы сказать, что поцелуй, но нет. Короче, всё, на развод подала.

— Это ты молодец. Мне вот тоже предстоит вся эта круговерть долбаная.

— Вы справитесь. Вы — не то, что я, размазня такая…

Опять стало неловко. Вот уж да, вот уж если кто и размазня тут… Ладно. К черту!

— Как тебя хоть звать-то, негодная жена?

— Инга… Инга Лебедева.

— Лебедева, значит, — протянул Витёк и вдруг заржал: — «А белый лебедь на пруду…» Эх, и зажгли мы вчера с ребятами!

— Разбитое зеркало в холле, заблеванная кадка с пальмой, свернутый с насиженного места унитаз, полное ведро осколков уничтоженной посуды и «за беспокойство», — тоже начиная улыбаться, сообщила официантка, а потом подвела итог: — За все уплачено вашим другом Марком. Ну, а те двое, с которыми… гм… беседовали вы, встречных исков не выставляли.

— Соображают, — кивнул Витёк, продолжая прощупывать взглядом собеседницу.

Та при ближайшем рассмотрении оказалась не тощей, а просто тонкокостной (Лебедева, блин!), очень светлокожей, несмотря на темные волосы и карие глаза, и какой-то, что ли, потерянной: во взгляде так и стыла неуверенность в себе и в мире вокруг. Или все дело было в другом?..

— Ты на самом деле чего сюда приперлась?

— Ну как? Вернуть… По адресу, где вы прописаны — там, в бумажнике, квитанцию на оплату коммуналки нашла…

— Чего ж Лерке добро мое не отдала? Или ее нет дома?

— Я…

— Меня поджидала?

— Ну…

— Дождалась. А теперь говори, чего хотела. И зачем вчера всё рядом терлась, тоже говори. А еще почему, когда бы мы в вашу эту забегаловку ни вперлись по старой памяти, именно ты нас всегда обслуживала. Причем так получалось всегда — с того самого момента, как ты там работать начала. Давай, сознавайся.

— Да толку-то говорить? — Инга отвела глаза. — Ну скажу я, что неровно дышу к вам, ну вы даже, может, меня пожалеете и переспите со мной, чтобы жене отомстить… Вы ж вчера что-то такое как раз и говорили мне. Предлагали…

— Ну молодец я, чё! — смутился Витёк. — И это… Прости. Это во мне водка играла, а на самом деле…

— Что? Вите надо выйти?

— Да куда там! Находился уж. И даже наездился так, что теперь жопу приткнуть негде… В фуре вон ночевать пришлось сегодня.

— У меня есть диванчик на кухне, — робко посматривая на Витька, пробормотала Инга и отвернулась. Только ее пунцовое ухо теперь видно было. — Коротенький, но…

— Но я и сам такой, — откликнулся Витек, теперь рассматривая это самое ухо. — А как твой муж к левому мужику на диванчике отнесется? Новых украшений на тебе не понаставит?

— Говорю ж: ушла я. Однушку вот сняла. На самой окраине и дороговато для меня, но…

— Тогда половина ценника моя! — отрезал Витек, внезапно обретая в этом некий повод и даже своего рода опору. — И спасибо тебе. Я, честно, ненадолго. Вот только со всем этим дерьмом разберусь.

— Я понимаю, — откликнулась Инга, как-то, что ли, поникнув.

Витёк же, когда говорил ей все это, был на сто… нет, на двести процентов уверен, что так все и будет. И зря! Потому что очень скоро стало ясно, что буквально всё, связанное с его внезапной «квартирной хозяйкой», стало неизменно доставлять удовольствие.

Демонстрировать свою крутость на фоне человека, который еще слабее, чем ты — долбак, вечно в себе не уверенный, — было так себе геройство, но… Оказалось так приятно чувствовать себя рядом с Ингой сильным и главным! Лерка вот никогда ничего такого не терпела и называла это мужским шовинизмом, а Инга… Инга благодарила. И словами, и, главное, взглядом. Как же она иной раз смотрела! Витьку так нравилось ловить смущение на ее лице и читать на нем отзвуки чувств: несмелых, но таких искренних. Возвращаться из рейса в их общую квартиру, в которой Витёк обосновался сначала на время развода, а после него и как-то незаметно «на постоянку», и понимать, что тебя ждали, что тебе рады, а в один из разов, вновь обнаружив побои на лице своей «лебедушки», поехать к ее теперь окончательно бывшему, но так и не успокоившемуся муженьку, и с лютым наслаждением отдубасить его, попутно наведя на этого дегенерата такой страх, который точно быстро не забудется. Но все же ярче всего на фоне этих приятностей выглядел секс, которого Витёк долгое время избегал, и в который в конце концов рухнул, будто птица-феникс в огонь — с обжигающим наслаждением!

Вернулся из очередного рейса уже почти ночью, собирался сходить в душ, перехватить чего-нибудь и улечься на предоставленный ему для проживания диванчик в кухне, но выполнил лишь первую часть программы. Просто потому, что увидел выходящую из своей комнаты Ингу — теплую, толком не проснувшуюся, но улыбающуюся ему, Витьку. Увидел и понял, что просто хочет ее обнять…

Инга смущалась и что-то лепетала, но опять смотрела при этом так, что ошибиться в ней было невозможно — искренне-то счастье имитировать пока еще никто не научился! Да и Витёк точно знал, чего хочет. Ее высокое, худощавое тело после фигуристой и мягкой во всех местах Лерки казалось непривычным и странным. Но покрывавшаяся мурашками от прикосновений очень светлая кожа Инги была неожиданно нежной, а сбивчивое дыхание и дрожь в пальцах волновали невероятно, до темноты в глазах.

А уж какой она подарила Витьку минет! Как она сосала и лизала, как заглатывала и едва оглаживала губами, как грела дыханием и, кажется, даже взглядом! Оргазм выкинул куда-то прямо в космос — так, будто Земля на самом деле остановилась, или, наоборот, разогналась слишком быстро, и Витёк улетел с нее, оказавшись в черном бархате бесконечности, утыканной звездами. Но потом потребовалось срочно вернуться. Хотя бы потому что там, на Земле, была Инга, которую отчаянно хотелось прижать к себе, убаюкать, заласкать. Да и не зря же в кошельке (если честно, уже давно, да все решимости не было!) поселились дорогие, супер-тонкие презервативы!

И мать его в бога и в душу! Как же сладко это было! Всё! Опять буквально всё! И стройное тело под руками — напряженное, подающееся навстречу до пошлых шлепков. И нетерпеливо вжавшиеся в поясницу пятки. И тихие, будто бы по-прежнему смущенные вздохи…

А несколько месяцев спустя на предновогодней встрече с Марком, Серым и Толиком, которую они традиционно организовывали в конце декабря тесным мужским коллективом и в уже знакомой им всем забегаловке, Витёк словил порцию особого кайфа, когда притянул к себе обслуживавшую их официантку и, крепко поцеловав ее, представил как свою будущую жену.

— Кажется, мне тоже сейчас понадобится выйти, Вить, — удивленно пробормотал Серый. — Чего молчал-то?

— Повода ждал, — рассмеялся Витёк и горделиво сообщил, прижавшись щекой к животу стоявшей рядом бесконечно смущенной Инги: — Двойня у нас тут завелась. Двойня, братцы!

Инга отталкивала его от себя и говорила, что стыдоба и вообще ей надо работать. Витёк не пускал, хохотал и кричал на весь битком набитый зал, что счастлив так, как думал, что никогда не будет. Народ, конечно, поздравлял и кричал «Горько!», но, пожалуй, впервые Витьку на каких-то левых чуваков, на мнение которых он еще совсем недавно зачем-то вечно оглядывался, было абсолютно наплевать. Мама не оценит? Отец опять будет чем-то недоволен? Господи! Да что с того?! Главное ж в другом! Главное, что у него есть друзья, есть маленький сын Марк, с которым Витёк старался видеться так часто, как только мог, и есть Инга, кажется, готовая пойти за ним — за обычным шоферюгой совсем не модельной внешности и ростом метр с кепкой! — куда бы он ее ни позвал. Хоть в горы, хоть на Северный Полюс, хоть прочь с Земли, если она в какой-то момент остановится, решив в очередной раз набедокурившего Витька с себя все-таки ссадить. Лишь бы вместе!