Глава 21. Тайны академии

До самого вечера я просидел за учебниками, а затем с красными глазами и урчащим желудком отправился на ужин. Тот прошёл примерно так же, как и завтрак. Грета и Меццо ни разу не взглянули на меня. Зато Шарль метнул пару ненавидящих взоров.

А уже после ужина я неторопливо пошёл на ту полянку, которая в прошлый раз послужила мне и фон Браун в качестве тренировочного полигона. У нас ведь сегодня была запланирована тренировка. Девчонка ничего не говорила о том, что собирается её отменить, поэтому я потопал в лес.

Однако по дороге мне на глаза попался Семён Фомич, облачённый в тельняшку и безрукавку с жёлтым пятном на спине. И я решил немного скорректировать свой путь. Нельзя было упускать такой шанс переговорить со стариком. Вокруг как раз практически никто не шастал, поскольку почти все студенты уже сидели в башнях. Так что я радостно поскакал к Семёну Фомичу.

Блестя лысиной, старик в одиночестве топал по брусчатой дорожке в сторону зверинца. И в его руке со скрипом покачивалось жестяное ведро, а лучи заходящего солнца отражались от очков в роговой оправе. При этом Фомич что–то весело насвистывал. Но стоило ему заметить меня, как настроение старика резко переменилось. Он скользнул по мне весьма недружелюбным взглядом и прибавил шагу.

Однако от меня так просто было не уйти. Я с лучезарной улыбкой на устах практически нагнал улепётывающего старика, оставив между нами жалкую парочку метров. Больше я не стал сокращать расстояние, чтобы со стороны всё выглядело так, словно мы просто топаем в одном направлении.

Тут старик понял, что ему от меня не отделаться. И он отчётливо пробурчал, не поворачивая головы:

— Чего тебе, ирод?

— Добрый вечер, Семён Фомич, — сладко пропел я, непроизвольно косясь на стоптанные сапоги деда. Они чуть ли не до середины голенища оказались покрыты засохшим навозом. Кто же столько гадит?

— Был добрым, пока ты не объявился, — хмуро бросил дед. — Должок стребовать хочешь?

— Ну, не стребовать, а поговорить когда вам будет угодно, — деликатно произнёс я, поглядывая по сторонам. — Например, сегодня после полуночи я могу заглянуть к вам на огонёк. Никто меня не заметит. Я буду так же незаметен, как ассасин из Османской империи. Никакой сторож меня не узрит.

— А как ты из башни выберешься, ассасин? — насмешливо проронил Семён Фомич и громко кашлянул в кулак.

— Найду как. Это моя забота.

— Ушлый, — с неким уважением буркнул дед. — Но ежели к часу ночи не явишься в деревню, то я почивать лягу. У меня работы непочатый край. Дом же мой стоит вторым по левую руку от дворца. Запомнил?

— Запомнил.

— Это ты сейчас запомнил, а как до дела дойдёт… Эх–х–х… — сокрушённо выдохнул старик и добавил: — Я тада в кухне свет выключать не буду. Только шторками окно закрою.

— Спасибо, — приподнято поблагодарил я деда и свернул на другую дорожку. Она вела к кромке леса.

И вот топая по ней, я едва не наступил на ужа, который деловито переползал её. Мне только в последний момент удалось остановить занесённую для очередного шага ногу. Я чертыхнулся сквозь зубы, обошёл ужа и скрылся в лесу. А там я добрался до приснопамятной полянки, прислонился к дубу спиной и стал ждать девчонку.

Она показалась на тропинке спустя минут пять–десять. Сдержанно улыбнулась и произнесла:

— Давно ждёшь?

— Нет, — приподнято ответил я и посмотрел в лицо девушки.

Грета смущённо отвела взгляд и промяукала:

— Приступим?

— Хорошо, сударыня, — с готовностью сказал я и хотел подойти к ней. Однако она поспешно выставила перед собой руки и торопливо предупредила меня: — Сегодня не надо мне помогать. Я сама буду исполнять пассы.

О как! Меня кольнула игла неприятного изумления. Похоже, фон Браун решила держать меня на расстоянии. Я‑то думал, что она лишь на людях избегает меня, а тут вон оно что, Михалыч… Непорядок. Но я не стал высказывать своего «фи».

Отошёл в сторону и с прежним дружелюбием проговорил:

— Как вам будет угодно, сударыня.

— Спасибо, — поблагодарила она меня, всё так же стараясь не встречаться со мной взглядом.

Юная магичка сняла пиджак и повесила его на нижнюю ветку дуба. Она осталась в одной лишь белой блузе, под которой скрывалась упругая грудь. Я бы с удовольствием потискал её, но сегодня мне точно ничего не обломится. Придётся лишь смотреть и облизываться.

Грета же зябко поёжилась и принялась творить пассы. А я время от времени поправлял её, не забывая хвалить между делом. Так минута потянулась за минутой.

Вскоре дыхание девушки стало с хрипом покидать лёгкие, на щеках появился румянец, а в ложбинке между ключиц заблестели капельки пота. Фон Браун определённо устала, но не торопилась брать паузу, чтобы передохнуть. Закусив нижнюю губу, она упорно повторяла пассы.

Мне даже пришлось остановить её, когда под шапкой леса окончательно сгустился полусумрак:

— Сударыня, пожалуй, на сегодня хватит. Вы замечательно поработали.

Та молча кивнула, сглотнула слюну и накинула на плечи пиджак. А я пожалел, что не взял с собой фляжку воды. Она бы сейчас пришлась весьма кстати. Но чего нет — того нет.

Грете пришлось облизать пересохшие губы, а затем она молча потопала по тропинке. А я пристроился позади неё. И мой взгляд как–то самопроизвольно прилип к её небольшой, но весьма сексуальной пятой точке, скрытой юбочкой.

М-да, жаль, что фон Браун решила отлучить меня от своих прелестей. Да ещё она так подчеркнуто дистанцируется от меня. Даже сейчас старается идти в паре метров впереди.

Может, намекнуть ей на оплату моих услуг? Она же снова не подняла этот вопрос, будто забыла о своём обещании. А я не мать Тереза, чтобы бесплатно тренировать её.

И только я раззявил рот, дабы заговорить об оплате, как тут же захлопнул его, поражённый внезапной догадкой. А что если фон Браун думает, что уже «оплатила» мои услуги? Вдруг она такая же, как и многие девушки из моего мира? Может, Грета тоже считает, что у неё между ног чуть ли не Apple Pay? В хорошенькой головке фон Браун вполне могут бродить мысли о том, что она, высокородная дворянка, снизошла до простолюдина. И теперь простолюдин, то бишь я, обязан ей по гроб жизни. А уж за тренировки–то она точно расплатилась сполна.

Конечно, я могу ошибаться, как в тот раз в Тайланде. Однако нынешняя ошибка не заставит меня полуголым выпрыгивать в окно. Это радовало. И что забавно… Почему именно эта история с трансом так глубоко врезалась в мою память, а великое множество других воспоминаний — канули в Лету? Но — к чёрту Тайланд. Сейчас надо поразмыслить над поведением фон Браун. Как мне дальше–то вести себя с ней?

Занятый этими мыслями, я даже не сразу сообразил, что мы уже вышли из леса. А когда сообразил, то наигранно безмятежно проговорил, решив следовать только что придуманной стратегии:

— Мне опять надо обождать, сударыня?

— Да, сделай милость. Минуточек десять, — с бледной улыбкой пропищала Грета, помедлила и спросила: — А когда мы сможем ещё позаниматься?

— Пока не знаю, — пожал я плечами, покосившись на звёздное небо. — Впереди учёба. Много дел…

— Может, во вторник? — предложила девушка, склонила голову к плечу и впервые за вечер прямо посмотрела на меня прищуренными глазками.

— Посмотрим, — развёл я руками.

— Ладно, — холодно бросила дворянка, недовольно поджала губки и потопала по дорожке.

Я остался на опушке и со смешанными чувствами глядел на её удаляющийся в свете фонарей силуэт. Похоже, началась древнейшая в мире игра — кто кого прогнёт. Но у меня в этой игре был великолепный козырь — это я нужен Грете, а не она мне. Деньги или секс я могу получить и без её участия. Так что если я и дальше буду динамить её, то она сама предложит поговорить начистоту или начнёт что–нибудь мне предлагать.

Пока же я выждал положенное время и потопал в башню. А когда проник в неё, то заглянул в библиотеку. К сожалению, маркизы Меццо там не оказалось. Я досадливо пошипел и отправился в свою комнату. Там я завёл будильник и положил его под подушку, чтобы он не сильно верещал, когда очнётся.

Благо, будильник не подвёл меня. Он начал трезвонить после полуночи. Я разлепил глаза, поспешно сунул руку под подушку и выключил его. А затем прислушался. Из соседей вроде бы никто не проснулся. И лишь под кроватью беспокойно запищал Эдуард.

Отлично. Можно продолжать.

Я бодро встал с кровати, надел брюки, сюртук и присовокупил к ним плащ с капюшоном. Глянул в окно и увидел пелену тёмных облаков, наступающих со стороны океана. Похоже, скоро разразится дождь.

И логика меня не подвела. Когда я незаметно выбрался из башни и поставил на место оконную решётку, тучи разродились косым дождём. Упругие серые струи принялись хлестать остров, существенно ухудшая видимость.

В такую погоду местный дрянной сторож Грегори точно не покинет свою каморку. Ободрённый этой мыслью, я решительно поскакал по лужам в сторону деревни и попутно до рези в глазах смотрел по сторонам. Вдруг откуда–нибудь выскочит перевертыш Люпена? Мне явно не стоит забывать о его существовании.

Повезло, что ничего подобного не случилось. И единственной моей проблемой стали промокшие ноги. Уж больно сильный шёл дождь.

А что касается дома Семёна Фомича, то я довольно быстро нашёл его. Он, как и все хибары в деревне, был сложен из тёмных брёвен, местами покрытых клочками серого мха, островками лишайника и пятнами жёлтой древесной плесени.

Как и обещал старик, он оставил свет на кухне зажжённым. Поэтому я уверенно взошёл по ступеням крыльца под навес и постучал в дверь. И за ней практически тут же заскрипели половицы, а затем она распахнулась, явив мне хмурую физиономию Семёна Фомича.

Он торопливо прохрипел, призывно махнув мне рукой:

— Скорее подь в избу.

— Секундочку, — выдохнул я и в два движения очистил налипшую на подошвы ботинок грязь. Только после этого я шмыгнул в полутёмную прихожую, в которой пахло какими–то травами.

Дед поспешно закрыл дверь, включил свет и сказал, указав пальцем на вешалку:

— Сымай плащ и повесь его вот сюды. Да не топчи мне тут. Скидывай свои ботинки да тапочки одевай.

— Правильно говорить «надевай», — поправил я его и был вознаграждён острым, недовольным взглядом собеседника. — Впрочем, такому уважаемому человеку, как вы, дозволено говорить как угодно.

— Хм… — хмыкнул старик и сложил рука на груди, скрытой вылинявшей домашней рубашкой.

Я же дёрнул уголками губ, разулся и напялил тапочки с толстой резиновой подошвой. Следом снял плащ и повесил его туда, куда указывал Фомич.

Дед одобрительно кивнул и провёл меня в небольшую кухоньку. Она могла похвастаться электрической плиткой, шкафчиками, полками с посудой и висящей на стене рамочкой с выцветшей фотографией. На ней красовалась миловидная девушка в шляпке, кацавейке и старомодной широкой юбке–колоколе. Кринолин, по–моему, именно так назывались подобные юбки.

Меж тем Фомич неожиданно выключил свет. И кухня сразу же погрузилась во мрак, но не в абсолютный. Темноту остался разгонять голубоватый свет, который исходил от экрана пузатого чёрно–белого телевизора. Он стоял на холодильнике, грохочущем, точно грузовик. И, к сожалению, на экране телевизора ничего невозможно было разобрать. Изображение постоянно прыгало и рябило. А из динамиков вылетали лишь хрипы.

Фомич подошёл к телеку, выключил его и пожаловался:

— В непогоду всегда так. Не хотит принимать сигнал — и всё тут, хоть тресни.

— Каков подлец, — усмехнулся я и уселся за дубовый стол.

Старик поставил на него зажжённую свечу, плюхнулся напротив меня на табурет и покосился на плотные цветастые шторки. Они продолжали оставаться задёрнутыми, поэтому скрывали свет свечи. И любой безумец, решивший среди дождливой ночи пройтись мимо дома Фомича, посчитает, что старик и его домочадцы уже давно спят.

Вдруг дед нахмурил брови и проворчал, прервав затянувшуюся паузу:

— Нет, так не пойдёт. Так разговоры не ведутся. Неловко как–то.

— Подтверждаю, — поддакнул я.

Фомич кивнул и оторвал от табурета свою задницу. Покопошился в шкафу и водрузил на стол бутыль с чем–то мутным. Рядом он поставил две жестяные чарки и деревянный поднос с порезанным мясным пирогом.

Я посмотрел на всё это и сокрушённо прошептал под нос:

— Сопьюсь, ей–богу, сопьюсь.

— Чего ты там шепчешь? — подозрительно осведомился старик, наливая в чарки жидкость, остро пахнущую алкоголем.

— Да вот хочется осведомиться о здоровье вашего сына, Бориски. Как он? Всё ли у него хорошо?

— Хорошо. Сопит в две дырочки в соседней комнате, — проронил дед, уселся на табурет и неожиданно добавил: — Да и не сын он мне. Ты разве не видишь сколько мне годков, а скока ему? Это моей младшей сестры отпрыск. Вон её фотокарточка, на стене. Померла она от тифа пяток лет назад. Вот я и взял его к себе.

— Благородный поступок, — искренне сказал я и поднял чарку. — А что же его отец? Тоже помер?

— Лучше бы помер, — мрачно буркнул Фомич и с тихим звоном столкнул свою чарку с моей. Он в один глоток опорожнил её и, не закусывая, продолжил вещать: — А отец его — проходимец каких поискать. Он оказался из тех негодяев, которые думают, что раз не пойман — значится, не отец. Токмо он прознал о том, что Манька понесла, так сразу скрылся в неизвестном направлении. Говорят, в аэропорту его видали.

— Прискорбная история, — хмуро произнёс я и отправил в рот содержимое чарки.

Бражка ободрала горло, но она оказалась не такой лютой, как самогонка Пашки. У меня даже слёзы на глазах не выступили. Однако я, в отличие от деда, закусил пирогом. Он оказался немного чёрствым, но всё равно вкусным.

Я быстро умял кусок и сунул руки под стол. Поймал мрачный взгляд старика, соскользнул в транс и принялся творить свою магию, выделывая пальцами пассы.

Попутно я говорил проникновенным голосом:

— Вам морально тяжело… вам нужно выговориться… многие знания о тайнах академии просятся на волю… Они калёным железом жгут вас изнутри… Выпустите их… Выпустите…

Мой гипноз нашёл живой отклик у старика. Он не сопротивлялся, как в тот раз, когда я пытался на полянке в лесу выудить из него сведения о горгулье. Возможно, Фомич и так бы всё мне рассказал. Но я решил подстраховаться. А то вдруг он поведал бы мне какую–нибудь херня, а реально интересные сведения утаил? Теперь же я заронил в его голову желание выговориться и прервал гипноз.

Дед несколько раз моргнул, тряхнул головой и изумлённо просипел:

— Что–то бражка сегодня особенно забористая. Аж сознание на мгновение помутилось. Так о чём ты хотел поговорить? О тайнах академии?

— Именно. Любопытно же, — произнёс я, кое–как сдерживая довольную улыбку. — Но сперва расскажите о деревне. Кто в ней живет? Чем промышляет народ? Мне всё интересно.

— Да чего о деревне рассказывать–то? — удивлённо приподнял брови Фомич и снова наполнил чарки. — Но раз хочешь… Живут в ней те, кто трудится на благо академии: сапожники, портные, цирюльники… Конечно, мы все получаем звонкую монету за свой труд. Но, как по мне, монет можно было бы и прибавить.

— И это всё?

— Ага. А ты чего хотел? Тайн у нас никаких нет. Разве что кто про кого какие гадости за спиной говорит. Но, думаю, тебе енто не шибко любопытно.

— Угу, — чуть разочарованно угукнул я и во второй раз выпил со стариком. Тот снова закусывать не стал. А я опять отдал должное пирогу и продолжил расспрашивать дедка: — Семён Фомич, а есть ли на острове контрабандисты? Ну, те, кто без ведома ректора, таскают сюда всякие запрещённые товары.

— Есть. Как же им не быть? — проговорил старик и огладил бороду. — Но они не из местных. Повадились сюда соваться маги пространства. От этих проныр весь остров не закрыть. Вот они и балуются, выручая свою деньгу. Но пока они по мелочи озоруют — ректор смотрит на их делишки сквозь пальцы. А вот ежели они развернутся на полную катушку — тогда он их приструнит, как пить дать приструнит.

— Ясно, — мрачно выдохнул я, нахмурив брови.

Как бы мне не угодить в неприятности с этой контрабандой. Надо будет предупредить Жана де Бура и Веронику. Но это завтра.

А пока я снова стал вербально пытать деда:

— Семён Фомич, а правда, что студенты порой пропадают?

— Бывает, — кивнул тот лысой головой и опять принялся наполнять чарки.

— А что же преподаватели? Ищут их? Находят?

— Всякое случается. К примеру, несколько месяцев тому назад пропал второкурсник. Как в воду канул. Три дня его тишком искали по всему острову. А на четвёртый — нашли тело пропавшего. Его прибило к берегу. А от головы одни ошмётки остались. Ректор тогда сказал, что он с обрыва упал на скалы. Берега–то у острова крутые. Но были и такие студенты, кто пропал — и с концами. Каждый год они пропадают.

— А какие есть теории на этот счёт? Почему народ исчезает? — горячо выдал я, охваченный сильнейшим приступом любопытства.

— Да кто его знает? Слухов бродит вагон и маленькая тележка. Да токмо, что из них правда? Люди всё валят в кучу: и мелкие прорывы бесов, и безответственность самих студентов, лезущих куда не надо. Но одно я могу сказать точно… Остров этот хранит в себе много чего дурного, — понизил голос Фомич, навалился грудью на стол и поманил меня пальцем. Я подался к нему. И он таинственно прошептал: — Я в огороде, лет пять назад, брюкву копал, так нашёл в земле человеческий череп. Черепок тот расколот был, точно от удара мечом или топором. А сосед мой Никифор и вовсе выкопал бронзовый серп. Да токмо не серп то был, а оружие для ритуалов кровавых. Ректор когда про серп этот прознал, так сразу изъял его и наказал Никифору молчать. Но тот со мной по–дружески поделился.

— Дела–а–а, — протянул я, почесав щеку.

— Это ещё что! — выдохнул дед, которого после воздействия гипноза прорвало на откровения. — Я несколько раз в лесу слышал приглушённые крики. И не чайки то были или зверьё какое. А что–то другое. Уж я‑то знаю. Столько лет с животными да птицами работаю. Крики были разные, но слышал я их всегда в одном месте. На Лысом холме. Он тут недалече, если идти на восток от моего дома. Но больше я туда ни ногой. Мало ли что может там приключиться? А мне ещё Бориску надо на ноги поставить. Сгинет он без меня. В сиротский приют его отправят, а там жизнь не сахар.

— Хм–м–м, — выдал я, почувствовав азарт охотника.