Глава 5. Муж

Ева

Мой график — издевательство. Официально — три дня в неделю приём и два дня консультации в стационаре. Неофициально — я здесь живу. Особенно, когда в VIP-палате лежит пациент, от которого зависит контракт клиники с хоккейным клубом.

И особенно, когда этот пациент — Амир Сафин.

На часах уже восемь вечера, а я всё ещё тут. Мне нужно провести осмотр. Но уже целый час я придумываю себе причины, почему пока не могу этого сделать.

Снимки не так разложила — переложила.

Назначения не перепроверила — перепроверила.

Кофе не допила — допила, сварила новый, тоже допила.

Туалет... Ладно, в туалет я ходила три раза.

Хватит.

Встаю из-за стола, одёргиваю халат, проверяю, что фонарик и молоточек в кармане. Иду по коридору. Каблуки стучат слишком громко в вечерней тишине — большинство врачей уже разошлись. У двери в его палату останавливаюсь.

Вдох. Выдох.

Толкаю дверь.

Амир стоит у окна спиной ко мне. Без пижамной рубашки, только штаны. Татуировки на левой руке видны полностью — от запястья до плеча. Вся рука чёрно-серая. Какие-то узоры, надписи... Раньше их не было.

Крепкие мышцы спортивного тела перекатываются под кожей, когда он поворачивается. И я упираюсь взглядом в его широкую грудь, тоже расписанную татуировками.

— Вечерний осмотр, — бормочу себе под нос, резко поднимая взгляд к его лицу. — Как себя чувствуете?

— На «Вы» — значит, злишься.

— Я на работе. Как голова?

— Лучше.

Он подходит ближе. Я отступаю к двери — рефлекторно. Он замечает, усмехается.

— Боишься меня?

— Мне нужно провести осмотр.

— Проводи.

Стоит слишком близко. Я чувствую тепло его тела, запах. И пахнет он не больничным мылом, а дорогим парфюмом. Друзья привезли?

— Сядь, — командую я. — На кровать.

— А «пожалуйста»?

— Сядь, пожалуйста, или я уйду и вернусь завтра утром.

Надоела уже вся эта фамильярность. Хочешь по-простому? Вот, получай!

Он садится. Смотрит на меня снизу вверх, и от этого взгляда мне будто бы перекрывают воздух. Внутренне подсобравшись, достаю фонарик, свечу в глаза. Зрачки реагируют нормально.

— Смотри вправо. Влево. Вверх. Вниз.

Он выполняет молча. Я проверяю рефлексы, координацию, задаю стандартные вопросы. Всё в норме. Динамика положительная.

— Ну? — спрашивает он, когда я убираю молоточек.

— Лучше. Но это не значит, что ты здоров.

— Это значит, что я выйду отсюда через четыре дня и сыграю финал.

— Это значит, что мы продолжим наблюдение.

— Ева.

— Ева Сергеевна, — уже по инерции бодаюсь.

— Ева, — повторяет он жёстче. — Мне похуй на наблюдение. Через четыре дня — финал. Я должен играть.

— Ты должен вылечиться.

— Мне уже лучше.

— Лучше — не значит здоров. У тебя второе сотрясение за сезон. Если выйдешь на лёд раньше времени и получишь третье...

— Не получу.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я — лучший.

Самоуверенный, упрямый, невозможный. Ничего не изменилось за десять лет.

— Ты — идиот, — говорю спокойно. — Самоуверенный идиот.

— Это комплимент? — хмыкает Амир.

— Это диагноз.

Он встаёт. Резко, быстро — я не успеваю отступить. И идёт прямо на меня. Пячусь назад и врезаюсь спиной в стену. Его руки упираются в эту же стену по обе стороны от моей головы.

— Тогда вылечи меня, доктор, — тяжело смотрит мне в глаза.

— Амир...

— Вылечи. За четыре дня. Ты же лучшая, так? Сергей Борисович сказал — лучший невролог в клинике.

— Я не могу нарушить медицинский протокол.

— Можешь. Если захочешь.

— Я не хочу.

— Почему?

— Потому что это незаконно. Потому что это опасно. Потому что...

— Потому что это я?

Он наклоняется ближе. Его дыхание касается моих губ.

— Ты нарочно, да? — голос низкий, хриплый. — Ты хочешь держать меня здесь, чтобы я не сыграл. Чтобы отомстить.

— Ты в себе, Сафин?

— А что мне думать? Десять лет молчания, и вдруг ты — мой врач. Удобно.

— Я не выбирала тебя своим пациентом!

— Но и не отказалась.

— Потому что я — профессионал!

— Профессионал, — он усмехается. — Тогда веди себя как профессионал. Поставь меня на ноги — и я уйду из твоей жизни. Навсегда.

Слово «навсегда» бьёт под рёбра. Пихаю его в грудь. Чёртову обнажённую и шикарную грудь.

— Я не собираюсь нарушать закон, — говорю ровно. — Хочешь уйти раньше — пиши отказ от лечения. Тебя никто не держит.

— Что?

— Отказ от лечения. По собственному желанию. Подписываешь бумагу — и свободен. Хоть сейчас.

— И ты меня отпустишь? — изумляется.

— Это твоё право. Я не тюремщик.

— А если я сдохну на льду?

— Это будет твой выбор. Не мой.

Повисает тишина. Тяжёлая, густая. Он отступает. Опускает руки, отходит к окну.

Теперь я могу дышать.

— Я узнал про Данилу, — говорит вдруг, не оборачиваясь.

Внутри всё сжимается.

— Что?

— Погуглил и увидел. Мне жаль, Ева.

— Мне не нужна твоя жалость.

— Почему ты не сказала?

— А должна была? — голос звенит, но мне плевать. — Должна была позвонить тебе и сказать: привет, мой брат умер, как дела? Мы к тому времени уже семь лет не общались, Амир. С какой стати я должна была тебе что-то рассказывать?

Он поворачивается. На лице — что-то странное. Не злость. Что-то, похожее на боль.

— Я бы приехал.

— Что?

— Если бы ты позвонила. Если бы сказала. Я бы приехал.

В горле встаёт комок, глаза жжёт.

— Мне не нужно было, чтобы ты приезжал. Мне нужно было, чтобы ты...

Осекаюсь.

— Что? — он делает шаг ко мне. — Чтобы я что?

— Неважно.

— Ева.

— Неважно, — повторяю жёстче. — Это было три года назад. Данилы больше нет. Ты здесь ни при чём.

— Я был при чём, когда мы были вместе. Он был твоим братом. Почти стал моим.

— «Почти» не считается.

— Тогда что считается?!

Голос срывается на крик. Мы оба замираем, повисает тишина. Он явно и сам такого не ожидал.

— Мне пора, — говорю наконец. — Домой.

Он усмехается — криво, невесело.

— Домой. Тебя кто-то ждёт?

Молчу.

— Парень? — он склоняет голову набок. — Муж? Хотя нет. Точно не муж. Ты же до сих пор Волжанская.

— Я оставила свою фамилию, — отвечаю ровно. — И да. Меня ждёт муж.

Ложь срывается с языка раньше, чем я успеваю подумать. Глупая, детская, ядовитая.

Его лицо меняется. Что-то тёмное мелькает в глазах — и исчезает. Челюсть каменеет.

— Муж, — повторяет медленно.

— Да.

— Поздравляю.

— Спасибо.

— Тогда не смею задерживать, — он отходит к окну, отворачивается. — Иди к мужу, Ева.

Голос ледяной. Спина напряжённая.

Я должна уйти. Прямо сейчас. Развернуться и выйти.

— Окончательные результаты будут завтра утром, — говорю в его спину. — Обсудим дальнейшую тактику.

Не отвечает.

Выхожу.

В коридоре пусто и тихо. Дохожу до ординаторской, хватаю сумку, пальто. Руки дрожат. Почему руки дрожат?

Вызываю такси уже на улице. Вечерний воздух холодный, пахнет морем и выхлопами машин. Нормальный город, нормальный вечер. Всё нормально.

Такси приезжает через семь минут. Сажусь на заднее сиденье, называю адрес. Водитель — пожилой дядька с радио на какой-то ретро-волне — не пытается разговаривать. Спасибо...

Еду и смотрю в окно.

Муж меня ждёт...

Господи, какая же я дура.

Дом встречает темнотой и тишиной. Поднимаюсь на третий этаж, открываю дверь.

— Гуля, — зову тихо. — Ты где?

Тишина.

Потом из спальни выплывает она — рыжее толстое чудовище с мордой, выражающей вселенское презрение. Смотрит на меня так, будто я прислуга, которая опоздала на три часа.

Я действительно опоздала на три часа.

— Ну что, муж... — вздыхаю, — пойдём, тебя покормлю.

Гуля мяукает — требовательно, возмущённо — и направляется на кухню, задрав хвост. Иду следом.

Кухня маленькая, но уютная. Включаю свет, достаю банку с кормом. Гуля крутится под ногами, орёт так, будто не ела неделю.

— Ну ты прям королева драмы, — говорю ей. — В кого такая?

Ставлю миску на пол. Она набрасывается на еду. Сажусь на табуретку, смотрю на неё.

Толстая. Наглая. С выражением вечного недовольства на морде.

Когда я взяла её из приюта два года назад, она была худая и злая. Шипела на всех, царапалась, пряталась под диван. Потом отъелась, обнаглела и решила, что квартира — её, а я — обслуживающий персонал.

Имя я выбрала не сразу. А потом поняла, кого она мне напоминает, и кошка стала Гулей.

Гульнарой.