Глава 8

Настоящее

Утро встретило меня холодом, что пробирался под кожу, несмотря на тлеющий камин. Я сидела на краю кровати, сжимая в руках грубую ткань одеяла, и смотрела в пустоту. Тишина давила, но внутри меня шумело — мысли, воспоминания, страх и надежда сплетались в тугой комок, что застрял в груди. Эдвина ушла вчера, оставив меня с правдой, которую я всё ещё не могла уложить в голове.

Мой ребёнок жив. После всего — крови, боли, обвинений — он всё ещё был со мной. Но почему? И как?

Я встала, чувствуя, как ноют ноги от вчерашней работы в саду. Половицы скрипели под босыми ступнями. Подошла к окну, где за мутным стеклом виднелся вишнёвый сад — мой сад, мой последний оплот. Росток, что я заметила вчера, всё ещё был там, зелёный, упрямый, пробивающийся сквозь сухую кору. Эдвина сказала, что это не просто деревья. Что теперь они — часть меня, моей крови и силы.

Но я не чувствовала себя сильной. Скорее — раздавленной, сломанной, как эти ветки, что обрезала день за днём.

Почему я выпила тот чай? Этот вопрос грыз меня, как крыса, что прячется в сарае.

Я вспоминала тот день — Варину, её ядовитую улыбку, голос, что лился, как мёд, скрывающий смертельную угрозу. Она пришла ко мне, сияющая, уверенная, и я, дура, поверила ей.

Не сразу, нет. Я не была настолько наивной. Когда она протянула мне свёрток с чайными листьями, я смотрела на него, как на змею, что вот-вот укусит. Но она выпила первой — отпила из своей чашки, глядя мне в глаза, и я подумала: «Если она пьёт, значит, это безопасно».

Хотела доказать себе, что не боюсь её. Что я выше её игр. И ещё… я устала. Устала от подозрений, от одиночества, от того, что каждый мой шаг в том дворце был битвой. Слишком уж я была далека от подобных дворцовых интриг, родители воспитывали меня иначе. Даже в самом страшном сне, мне не представлялось, что люди могут быть такими подлыми. Я просто хотела хоть раз поверить, что кто-то желает мне добра. Даже если это была она.

Глупость. Горькая, непростительная глупость. Я проглотила тот чай, чувствуя, как он обжигает горло, и не знала, что он почти забрал у меня всё.

Но он не забрал. Ребёнок выжил. Как? Эдвина говорила о вишнях, о магии, что дремала во мне с детства, когда я ела их плоды, бегала среди деревьев, смеялась под ветвями, что мать так любила. Может, это правда. Может, сад спас меня тогда, когда я даже не подозревала. Но от этой мысли не становилось легче — она жгла, как угли, что тлели в камине.

Теперь я была почти уверена, что смерть моих родителей не была случайной. Они всегда оберегали сад, говорили о нём, как о сокровище… И это наталкивало на определенные мысли.

Что если именно из-за этого они и пострадали? Магия давно считалась пережитком, опасной силой, от которой старались избавиться. Если мой сад хранил её… мог ли он стать причиной их измены короне и последующей казни? Но тогда почему сад все еще на месте, а мои мама и папа…

Сердце сжалось от новой боли, но я твёрдо решила — я не допущу, чтобы это повторилось.

Положила руку на живот, чувствуя слабую тяжесть. Он там. Мой сын. Или дочь. Я не знала, но это было не важно. Важно, что он жив, что я не потеряла его, как потеряла всё остальное — дом, семью, любовь.

Слёзы подступили, горячие, непрошеные, и я смахнула их тыльной стороной ладони, оставив грязный след на щеке. Я не могла плакать. Не сейчас. Но внутри всё кричало — от радости, от страха, от ненависти к себе за то, что доверилась Варине, и к Сэйверу за то, что он поверил ей, а не мне. Я любила его. Пусть сломанной и неправильной любовью, что это сломало меня. А теперь? Теперь я не знала, что чувствую. Только пустоту, что заполнялась этим крошечным, невозможным чудом внутри меня.

Стук копыт вырвал меня из мыслей. Я выглянула в окно — Гаррет приехал с провиантом, как всегда с рассветом. За ним рабочие шли — Томас, седой и молчаливый, Дэн, угрюмый и высокий, Лука, молодой и улыбающийся, и ещё двое, чьи лица уже стали привычными. Они тащили доски, молотки, мешки с зерном, что Гаррет где-то раздобыл.

Я натянула старую шаль, грубую и колючую, и вышла во двор. Холодный ветер ударил в лицо, но я направилась в сад, сжимая в руках секатор. Нужно было работать. Жить дальше.

Лука заметил меня первым и подбежал, сияя своей неизменной улыбкой.

— Доброе утро, госпожа Айрис! — крикнул он. — Сегодня конюшню чиним, почти закончили крышу. Скоро там можно будет лошадей держать!

— Хорошо, Лука, — ответила я, чувствуя слабое тепло от его слов. — Спасибо.

Он поклонился и побежал к остальным, а я направилась в сад. Томас уже был там, копаясь на земле с грубой тканью в руках. Он поднял взгляд, заметив меня.

— Хотите научиться прививать деревья, госпожа? — спросил он, голос низкий и спокойный. — Это не сложно. Думаю, у нас получится.

Я решительно кивнула, и он показал мне, как разрезать побег, как обматывать его тканью, чтобы он прижился. Мои пальцы, холодные и неуклюжие, дрожали, но я старалась. Томас внимательно, а затем смотрел на одобрительную обстановку.

— Из вас получится отменный садовник, госпожа, — сказал он с легкой улыбкой. — У вас легкая рука, деревья это чуют.

— Спасибо, Томас, — ответила я, и его похвала на миг заглушила тоску в груди.

Я продолжала работать, обрезая сухие ветки, пока солнце не поднялось выше. Тело ныло, но я не останавливалась. Сад был моим спасением — для меня, для ребенка.

Гаррет подошел ближе к полудню, неся корзина с хлебом и рыбой.

— Ты бледная, девочка, — сказал он, нахмурившись. — Опять полночи не спала?

Я пожала плечами, не зная, как ответить. Он не стал давить, просто кивнул на корзину, которую протянул мне.

— Ешь. И не спорь. Тебе силы нужны. И твоему дитя.

Я взяла кусок хлеба, отломила краюху. Она была жёсткой, сухой, но я проглотила её, чувствуя, как желудок сжимается от голода. Гаррет сел напротив, сложив руки на столе.

— Ты веришь, что Эдвина сказала правду? — выдохнула я, и голос дрогнул.

Гаррет медленно кивнул.

— Твоя мать всегда с трепетом отзывалась и заботилась об этом саде, — пробормотал он. — Может, сад действительно хранит что-то важное. Что-то, что действительно способно сотворить чудо.

— Но? — я заметила в его глазах тревогу и сама насторожилась.

— Теперь нам нужно быть осторожными. Когда восстановим поместье и вернем твоему дому прежнее величие… — он поднял голову, чуть прищурившись от солнечных лучей, пробивающихся сквозь ветви вишни. — На свете слишком много стервятников, которые будут только рады урвать кусок столь ценной земли. Об этом никто не должен знать, Айрис. О свойствах этого сада. Иначе мы все будем в опасности.

— Хорошо, — тяжело сглотнув, произнесла я. — Я поняла. Спасибо… что остаешься рядом.

— Это мой долг, — только и сказал пожилой управляющий.

Вечером я сидела у костра со крестьянами. Они ели лепёшки и рыбу, переговаривались о погоде и урожае. Я смотрела на огонь, и мысли мои становились всё тяжелее. Эти люди — Гаррет, Томас, Лука, Дэн — работали для меня, не прося ничего взамен. Но так не будет продолжаться вечно.

У меня не было денег и ценных вещей. чтобы наградить их за труд. Зерно, что привозил Гаррет, еда, которую делили со мной крестьяне, — всё это была милость, а не моё право. Я не мог жить в их доброте вечно. Ребёнок растёт, дом нужно чинить, сад — возрождать. А чем я заплачу?

Сжала руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Продать что-то? Но что? В доме не осталось ничего ценного — всё разграбили после смерти родителей. Сад? Нет, о нем никто не должен знать. По крайней мере, пока я не пойму, что за силу он скрывает в себе.

Может, взять долг в деревне? Но кто даст изгнаннице с выжженной меткой? Или… найти работу? Но какую, если я едва держусь на ногах, съедаемая от внутреннего беспокойства?

Мысли кружились, как пепел над костром, но ответа не было. Я должна найти способ. Должна платить своим людям. Они заслужили это. И я больше не могла быть обузой.

Огонь трещал, бросая тени на лица крестьян. Гаррет смотрел на меня, читая мои мысли, но молчал. Я знала — он не спросит.

Но также понимала и другое: время милости когда-то закончится. Мне нужно было что-то придумать.

Через несколько недель я проснулась с чётким осознанием того, что дальше так продолжаться не может. Рабочие почти завершили ремонт дома, восстанавливая не только крышу и стены, но и залатав большую часть дыр, через которые раньше гулял ветер. Животик уже заметно округлился, и я старалась скрывать его за широкими платьями и шалью, которую мне подарил Гаррет. Но тревога за будущее не покидала меня.

Нужно было найти способ заработать деньги. Слова Гаррета о том, что сад нужно держать в секрете, не давали мне покоя. Но выбора не оставалось, и я решилась на отчаянный шаг — подала объявление в информационную гильдию, что находилась в соседней деревне, о сдаче части поместья и прилегающих земель в аренду.

Надежды было мало. Кому понадобится такое удалённое и заброшенное место? Но спустя несколько дней случилось невероятное.

Письмо пришло утром. Гаррет передал мне его, явно встревоженный и недовольный.

— Что это? Кто мог тебе написать? — спросил он с подозрением.

Я вскрыла конверт, дрожа от волнения. К письму был приложен небольшой мешочек, который приятно позвякивал.

«Уважаемая леди Айрис, меня заинтересовало ваше предложение об аренде поместья. Надеюсь, приложенная сумма подтвердит серьёзность моих намерений. Скоро прибуду лично, чтобы осмотреть дом и территорию. С уважением, графиня Эстер ди Ротвейл».

Гаррет приподнял бровь.

— Графиня? Впервые о ней слышу.

— Не знаю, — ответила я, ощущая смесь радости и беспокойства. — Но это золото решит часть наших проблем.

Он хмыкнул, но спорить не стал, лишь тяжело вздохнул.

На золото, что прислала таинственная графиня, мы начали готовиться к её приезду, докупив доски, ткани, недостающую мебель и даже небольшие украшения для дома. Я решила, что сама буду жить в пристройке, чтобы следить за садом и сохранять его тайну. Рабочие принялись за дело с ещё большим усердием, и вскоре дом стал выглядеть вполне достойно для аристократического визита.

Спустя несколько дней, когда солнце уже поднялось высоко, у ворот нашего поместья остановилась роскошная карета, запряжённая белоснежными лошадьми. Из кареты вышла молодая девушка, невероятно красивая и явно слишком утончённая для наших простых мест. В её руках был солнечный зонтик из тонкого кружева, а платье — лёгкое и воздушное — выглядело совершенно неуместно посреди запущенного сада и грубых каменных стен.

За ней тут же выскочили несколько слуг, готовых исполнить любой её каприз. Графиня осмотрелась, её взгляд был цепким и проницательным, и она тут же начала раздавать указания.

— Так, милые мои, слушайте внимательно! — голос ее звенел, высокий и властный. — Здесь мы разобьём шатёр, обязательно из голубого шёлка. Да-да, голубого, он отлично сочетается с местным небом, чтобы я могла с удовольствием пить чай на свежем воздухе. Тут, у стены, будет садик с розами — чайными! Никакими не красными, я их терпеть не могу, вульгарщина! А там, у конюшни, поставлю фонтанчик, маленький, но изящный, с херувимами. И убери эту грязь, я не собираюсь пачкать туфли!

Слуги бросились исполнять, спотыкаясь друг о друга, а я стояла, открыв рот. Лука хмыкнул за моей спиной, Томас кашлянул, пряча улыбку, а Гаррет пробормотал что-то вроде «чтоб мне провалиться». Графиня Эстер ди Ротвейл повернулась ко мне, прищурившись, и вдруг просияла.

— О, вы, должно быть, Айрис! — воскликнула она, хлопнув зонтиком по земле. — Как мило, что вы тут всё так… по-простому устроили! Но не переживайте, я приведу это место в порядок. У вас есть чай? Нет? Ну, ничего, у меня три сорта в сундуке, сейчас заварим!