Глава 30. Майя

Мое тело, словно музыкальный инструмент. Я не звучу, пока моей кожи как струны, не коснуться его пальцы, его губы, его твердеющая плоть.

Он мой владелец и я не смею ему перечить, когда приказывает раздеться. Я не смею противостоять этому огню желания, который горит и во мне. Но мне стыдно за этот огонь, стыдно за влагу, что уже стекает по ноге, когда его плетка касается моей попки. Мне стыдно за каждый еле слышный стон. Однажды мне уже вышла боком моя порочная грешная сущность, стоит ли снова рисковать?

Хозяин требует ответа. А что я могу ответить. Только правду и его это устраивает. Только про то, что он первый меня купил за деньги.

Больше информации ему и не надо. Давид, как и любой мужчина, хочет быть если не первым, то точно не одним из ста. И он будет первым, потому что Леша, так и не сорвал девственность.

«Вдруг ты кончишь» — говорил он со смехом и пихал мне член в зад. Снова и снова. Он унижал меня раз за разом, разрывая анальное отверстие в мясо, доставляя просто адскую боль, которая на корню уничтожала мою к нему любовь, мою личность.

Когда-то я хотела именно этого. Жесткого секса. Увлекалась тематикой БДСМ. Даже писала рассказы, придумывая как можно получить удовольствие от боли. Но разве я знала, что нужен особенный человек. Что кое-как это все не освоить. Я романтизировала насилие, не понимая, насколько грязным это все может быть.

Мои дневники нашли.

Таня знатно полоскала меня среди подружек и показывала их Леше, которого, как она считает, я у нее увела.

Просто рассказы. Да, где-то через чур откровенные, но мне было хорошо, когда я из писала. На месте мужчины в маске, я представляла не Лешу, не знаю почему. Может быть в нем не чувствовалось стержня, но он конечно потом продемонстрировал его мне. Он неправильно все понял. Его мозг принял только часть информации, и он полез в интернет, где мужчины не церемонятся с женщинами, пихая им все что под руку попадется, зажимая соски, выкручивая груди.

Леша просто растоптал мою душу своими играми, которые как он утверждал, мне нравились.

Когда потекла кровь, а я потеряла сознание от очередной вспышки боли, он и сам испугался, убежал оставив меня в грязном сарае.

Я уже не помню, как поднялась, как дошла до больницы, как ревела белугой, когда меня зашивали.

Девственница. Да, официально я осталась девственницей, плева была на месте, вот только ничего невинного во мне не осталось.

Давид думает, что делает больно. Глупый.

Но он просто не знает ее истинного значения. Боль это агония, когда горит все тело. Его же шлепки приносят лишь приятное покалывание и тошноту возбуждения, и я сжимаю зубы, чтобы просто не простонать «еще». Хочу еще!

Чтобы не начать умолять, делать это снова и снова. Потому что стыдно, потому что я не хочу, чтобы он знал какая я на самом деле.

Он проводит по киске пальцами, собирает влагу, понимает, насколько я возбуждена и я отвечаю на его проклятый вопрос.

Здесь нет смысла врать, а если я отвечу правду, он прекратит сладостную пытку и даже возможно поцелует меня.

А он и целует, держит пальцами за шею, давит на живот и посасывает язык.

Так приятно, так болезненно необходимо. Но вот я уже на полу, а он между моих ног. Он одет, я обнажена. От контраста я просто дурею. Он кажется властителем мира, в своем костюме и ослепительно белой рубашке, и я перед ним как народ, склоняюсь перед его силой, хочу испить из источника, впитать я себя хоть толику его сущности.

Он оттягивает соски, а я выгибаюсь, хочу прикрыть глаза, но слышу жесткое:

— Смотри на меня, смотри что я делаю с тобой.

И он делал, он просто склонился и стал лизать мне между ног, которые сами раскрылись шире, почти в шпагат, на который я так любила садиться в юности.

Еще я любила танцевать на пилоне, я даже участвовала в конкурсе. И я елозила по шесту точно так же, как сейчас на моем клиторе елозит шершавый язык, доводя меня до сладостного умопомрачения.

И тело словно под прессом, все сдавливает и я уже кричу в голос, словно от боли, а на самом деле от ослепляющего наслаждения, которое вторгается в меня вспышкой, точно так же как вторгается идеальный член Хозяина.

Слитно так, как нож в подтаявшее масло, мгновенно срывая девственность.

И если секунду назад был оргазм, то сейчас тело просто взорвалось удовольствием. Пронося по телу упоительные судороги и крик, срывающий горло.

Так невероятно. Боль, которую я не ждала, только добавила огня. Давид и не может причинить мне боли.

Он такой же идеальный как его член, и если мне суждено провести ним этот месяц, я сделаю, все чтобы он был доволен, пройду через любую боль ради него.

— Уже нет, — отвечаю я на его глупый вопрос и обнимаю. Только бы не прерывался, только бы трахал меня, как когда-то я мечтала. — Я женщина. Твоя женщина.

Давид прикрывает глаза, с выдохом касается моих губ и делает движение бедрами. Назад. Вперед. И снова. Назад. Вперед и до конца.

Достает до матки, толкается сквозь пересохшие губы и задает сразу бешеный темп, четко имитируя его языком, почти насилуя мой рот, так же, как сладкое местечко, которое все сильнее заполняется влагой, из которого доносятся приятные, хлюпающие звуки.

Но мне мало, я хочу чего-то еще, смотрю в эти подернутые похотью глаза, прекрасно зная, что мы только начали, что он не намерен останавливаться и кончать так скоро.

Тяну руки к его ремню, и он с любопытством наблюдает, замедляется, и я вижу, как его пугает и удивляет моя инициатива.

Особенно, когда я снимаю с его брюк ремень и протягиваю ему. Вручаю как символ полной власти над моим телом. Душа пока принадлежит только мне.

Он почти выходит, елозит головкой по половым губам. Обвивает мою шею ремнем и затягивает жгутом.

Переворачивается, и я оказываюсь сверху, сидящей прямо на его члене.

— Помни про слово, — сдавленно шепчет он и натягивает меня на себя, как лошадь, двигая бедрами и заставляя скакать. И Боль в шее, потемнение в глазах только добавляют остроты, я прикрываю веки, свожу вместе свои груди и чувству, как от бешеного трения члена внутри влагалища новая волна оргазма приближается, как цунами, грозя смести под собой все моим чувства.

И вот Давид снова кидает меня на спину, тянет за ремень, закидывает ноги на плечи и трахает, трахает, трахает.

Жестко, остервенело, вбиваясь с силой молота в наковальне, пока не потерявшись совсем, он не кусает меня за нежную плоть груди.

Цунами накрывает меня волной, и я захлебываюсь в крике. Которому как зверь вторит он, толкнувшись последний раз, заливает все внутреннее пространство лона.

И я чувствую себя, как будто после выпитой бутылки шампанского. В голове гудит, тело пылает, но при этом мягкое и расслабленное.

Мне хорошо ровно до той секунды, когда сняв с меня ремень, Давид смотрит в глаза и говорит:

— Давай-ка поговорим.