15

Спит.

Сижу маньячу в кресле напротив. Тачку давно уже сделали, но будить малышку не хочу. Сцепляю пальцы, упираюсь скрещенным кулаком в подбородок. Вот как Лану отдавать куда-то? Не собираюсь, но есть «но». Марк. С ним надо решать.

И домой ее туда не пущу. Нечего там делать. Все вопросы через меня.

В висках больно колет. У меня в будущем опасная командировка. Не короткая, кстати, на пару недель, может больше. От расставания нехило потряхивает.

Телефон вибрирует.

Ерема: «Твой брат на дерьмо жидкое изошел. Достал уже».

Булатов: «Что хочет?»

Ерема: «Краем уха. Маячит новая „горячая“. Видимо, чтобы ты не мешал».

Думаю.

Зачем ему? Не сказать, чтобы жену свою любил, чего колотится. Месть? Возможно. Не понравилось, что из-под носа увел. В целом Марка таращит по отношению ко мне. Тепла никогда не было ни с его, ни с моей стороны. Такой легкий подкол постоянно, неприязненное противостояние.

Оскорбился, значит.

Булатов: «Разберемся».

Ерема: «Морду ему рихтануть? Легонько-нечаянно? Давид исчесался весь. Как Марк мимо пилит, так глаза на лоб вылезают. Еле держу. Но честно? Я бы и сам посодействовал покупке огромного запаса пластыря на рожу твоего братца. Много языком машет. Берет на себя тоже много и безосновательно. Так че? Погладить его по лицу „по-братски“? Он и знать не будет, что это мы».

Вот дураки неугомонные. Ника беременная, а он все никак не усядется. Знала бы его йогиня, что порой отчебучивает, ему бы реально, как она говорит, «конец настал». Дава тоже на всю башку отбитый. Но приятно, что парни переживают.

Булатов: «Все сам решу. Но спасибо!»

В ответ рука-лицо. Предсказуемо.

Отбрасываю трубу. Пора.

Склоняюсь над Ланой. Осторожно убираю прядь волос со щечки. Улыбается во сне. Такая она милая, сил нет. Жадно рассматриваю черты. Вот такая укротила. Никакая ни вамп, ни стервозная натура, ни суперсовременная дива. Она. Нежная. Ранимая. Девочка-девочка. Как же хочется ее беречь и любить.

— Детка, — целую. — Пора.

Сонно моргает.

Стягиваю потихоньку одеяло. Лана мягко тянется. Маечка задирается, обнажая животик. Трусики подворачиваются и тоже заразы такие сползают почти до лобка.

На хрен одеяло. Обхватываю за бедра, зубами чуть ниже трусики стаскиваю, целую теплую кожу. Прямо на грани с нежной мякотью. Голова кругом. Как же Лана пахнет.

— Ммм, — впиваюсь еще. — Как вкусно.

— Саш, — растерянно. — Саша, ты что дел… Саш!

Впиваюсь снова и снова. Мягко прикусываю, целую через ткань чуть ниже. Мне жадно и голодно. Она такая нереальная. Вся в доску моя-моя. Всего с ней хочу. Всего!

— Девочка моя сладенькая, — урчу раздолбанным в хлам голосом. Сам себя не узнаю. Потек, как последний шкет. Не могу, как люблю ее. — Всю бы исцеловал.

Но нам пора.

Утихомириваю дыхание. Вжимаюсь лбом в прекрасные бедра. Трусь. Лана кладет руки на голову и приятно возится. Гладит, ласкает.

— Лан, — зову, не отрываясь от сладенького местечка. Плывет моя малышка. — Продолжим вечером? — подмигиваю. — Ехать пора. Да?

— Да, — вспыхивает.

Чтоб меня, если сейчас не слышу сожаления в словах. В груди распирает. Ей тоже не хочется уезжать. Так что… Да все хорошо!

Провожаю в душ. Заказываю завтрак в номер. Скармливаю вкусненькое, предварительно убедившись, что еда здесь нормальная. Не хватало еще всякой хренью тут накидаться.

— Не голодная? Ехать долго. Там платка. Остановиться негде.

— Саш, правда больше не хочу.

— Точно? Или возьмем в дорогу? — сомневаюсь.

— Нет, — смеется. — Воды и все.

Быстро одеваемся. Не смущаю. Все время отворачиваюсь, собираю какие-то вещи. Чувствую, что Лане так проще. Почти одеты. Застываем напротив друг друга и меня подрывает.

Захватываю в плен. Ловлю лицо, прижимаюсь своим. Не то, что не уверен, наоборот, я всегда на гаранте, но с ней… Это же Ланочка. Поэтому все равно спрашиваю.

— Не жалеешь?

Вот не надо было. Пусть все идет ровно и по склону, но… Хотя какой не надо? Если бы не в том положении была, то не узнавал бы. Не о Марке думаю, на него наплевать. Беспокоюсь о Лане.

Что у женщин в голове не знаю. В целом мне все впервой, загоняюсь по-взрослому. Это раньше перешагнул и пошел, теперь же о каждом шаге колочусь. И мне важно, чтобы не дергалась, говорила все как есть.

— Лана, — поднимаю подбородок. Коротко впиваюсь в губы. — Чего молчишь?

— Не молчу, у меня на лице все написано, — все равно немного краснеет. Обожаю в ней это. Чисто девчоночья черта. Сейчас эта опция не в доступе у многих. Растеряли. — Ты же сам знаешь, Саш.

— Ты скажи. Хочу слышать.

— А говорят женщины ушами любят, — ворчит смущенно. — Пошли на воздух, — обмахивается руками.

О как. Значит помимо есть что сказать, да? Ладно. Значит на открытом кислороде что-то услышу, так? Довожу до отремонтированного зверя. Ловлю в прицел.

— Говори, — шутливо угрожаю. — Мы прям тащимся, когда нас хвалят. Давай. Начинай.

Смеется.

Потом притягивает за куртку, склоняюсь. Шепчет мне.

— Ты очень хорош. Я таких как ты не встречала. С тобой понимаю, кто такие настоящие мужчины.

Ну попала в мое эго. Улыбаюсь, как дурак. Плыву. Хочу еще.

— И все? — наглею.

— Нет. Я ни о чем не жалею, Булатов. Знаешь почему?

Качаю головой снова.

— Потому что…

И снова гребаный звонок. Там особый рингтон. Это значит, что принять звонок нужно немедленно. Служба, мать ее!