Глава 33

После вчерашнего разговора у меня без остановки саднит глубоко внутри.

И, хоть Рустам не подает вида, мне кажется, что и он чувствует то же самое.

Поэтому сегодня я – очень безответственный работник, и, извиняясь перед начальством, прошу разрешение прийти на час позже.

Понимаю, что так не делается.

И знаю, что это – значительный риск. Особенно, когда ты всего лишь стажер.

Но мне хочется быть рядом и верить, что мы с Рустамом – настоящая команда, и то отчуждение, которое ощущалось на днях, всего лишь иллюзия.

Плод моего больного, испорченного мужем воображения.

*****

Ванька повинно сидит перед дверьми кабинета. Взгляд опущен, ноги безвольно свисают с высокого стула.

Я сижу рядом, а Рустам говорит с директором внутри.

Мы с Ванькой оба молчим.

И оба – напряженно прислушиваемся к звукам, которые долетают до нас из-за закрытой двери.

Слов не слышно, но интонации уловить можно.

И, если вначале из кабинета доносился лишь недовольный женский голос, то теперь тональность меняется и разговор переходит в более мирное русло.

Спустя примерно полчаса, дверь резко открывается.

– Смолин! – раздается голос Рустама.

Ванька моментально подскакивает с места, выравниваясь по стойке смирно.

– Я.

– Зайди.

Кивнув, мальчишка вдруг встречается со мной глазами.

Будто хочет поддержки .

Но как только я собираюсь сказать хоть что-то, он тут же отводит взгляд. Так, будто посмотрел в мою сторону случайно и уж точно ничего от меня не ждет.

Когда Ваня проходит внутрь, дверь остается слегка приоткрыта и теперь голоса слышны гораздо четче.

В кабинете начинается торг.

– Никаких больше попыток сбежать – строго начинает перечислять свои условия директор.

– Хорошо… – натянуто звенит голос Ваньки.

– Никаких драк в школе.

– Да эти козлы…

– Смолин – тут же подает голос Рустам.

– Я постараюсь, тренер…

– Директору, не мне.

– Я постараюсь, Елена Анатольевна… – нехотя бурчит следом.

– Ваня, это последний раз, когда я тебе поверю… – устало продолжает директор. – Еще одна провинность – и никаких тренировок. Пойми, мне просто придется перевести тебя в интернат для проблемных детей. Это понятно?

Молчит.

– Иван! – голос директора. – Я жду ответа. Ты всё понял?

– А я че вам, тупой, чтоб не понимать… – недовольно бурчит Ванька.

– Смолин… – следом снова , с нажимом, звучит голос Рустама.

Несколько секунд молчания.

– Да всё понятно, тре… – осекается. – Понятно, Елена Анатольевна – явно с большим нежеланием исправляется Ванька.

Отвлекаюсь, когда улавливаю неподалеку какое-то шуршание.

Обернувшись, замечаю, как из-за стены настороженно, но с огромным любопытством высовывается золотистая головка и два огромных глаза.

Встречаются взглядом со мной…

Оп!

И голова моментально прячется за стеной.

Секунда. Две. Три.

Глаза-пуговки снова аккуратно выглядывают…

И как раз в этот момент дверь кабинета открывается и Ванька вместе с Рустамом выходит в коридор.

– Ну как? – спрашиваю тихо.

Но, глянув на Ваньку, понимаю, что ответ уже не нужен. На этот раз, мальчишку не спасают даже нахмуренные брови и поджатые губы.

Сейчас этот ребенок весь просто светится изнутри.

И теперь, когда я ему улыбаюсь, уголки его губ тоже предательски ползут вверх, сдавая его со всеми потрохами.

Ванька безнадежно счастлив.

А его горящий взгляд косит туда, откуда еще совсем недавно выглядывала малышка.

За поворот…

Важно пожав руку Рустаму и даже скупо кивнув на прощанье мне, он убегает, сворачивая в ту сторону.

А мы с Рустамом выходим на улицу и садимся в машину.

Оба выдыхаем…

– Блядь… – комментирует он, качая головой.

Достает сигарету, открывает окно, закуривает.

Снова качает головой, будто раз за разом прокручивая в голове мысли, которые так и рвутся наружу.

– Два раза пацана усыновляли… – делится, выдыхает дым. – Два, сука, раза. В первый раз его одного забрали, а сестру его мелкую – здесь оставили…

Сестру…

Вот, значит, что это был за маленький, испуганный волчонок.

– Ты, блядь, можешь себе такую картину вообще представить?

– Но по закону же нельзя разделять детей…

Это я точно знаю.

Пару лет назад я пыталась уговорить Диму на усыновление и изучила все правила.

Но Дима отказался.

– А вот и скажи, как они так умудрились – психует Рустам. – Но Ванька – молодец, пацан. Своих не бросает. Сбежал. Бродяжничал, но назад – ни в какую. И ты понимаешь, Вер, она мне еще и жалуется, что вот такой вот он у них , блядь, неуправляемый… А я ведь пацана понимаю, а их , сука, – нет.

Замолкает.

Но в воздухе будто так и повисает его злость.

– А второй раз? – спрашиваю тихо.

– Взяли двоих – смахивает пепел. – Через два года отказались.

– Почему?

Раздраженно ведет плечами, давая понять, что ответа на этот вопрос он не знает. И, поджав губы, со злостью отворачивается к окну.

А я прикрываю глаза.

В моем воображении живо рисуются все эти картины.

И маленький мальчишка, который ночует где попало, не желая возвращаться туда, где нет его сестренки, и новость об отказе после того, как прожили вместе два года…

Я пытаюсь сдержаться, но не получается, и из горла всё-таки раздается подавляемый всхлип.

Рустам оборачивается.

Нет, сейчас он не пытается меня успокоить и не говорит мне не плакать.

– Ты у меня молотком держалась, мадам… – притягивает к себе на грудь. – Теперь реви.

И я реву.