Эпилог второй. Про материнство
Из какой бы вещи ты не вырос… до неё можно и похудеть, если она любимая, верно?
Мы с мамой сидим на диване в гостиной Софьи Марковны и сверлим взглядами «Просекко». Я готова уже открыть бутылку и бухнуть, но мама всё ещё не может смириться с тем, где она находится.
– Неля? – истерично завышает ноты, а я сдержанно киваю.
– Нам нужно поговорить, пожалуй, – прошу я, но мама дёргается, будто я подала ей для рукопожатия покрытую слизью руку.
– О ч-чём? О том, как спустя много лет ты осознала, что разрушила свою жизнь? А я говорила, что не приду, когда ты попросишь. Я говорила, что так будет! – она “трусит” головой, мелко-мелко качает ей из стороны в сторону, а глаза сверкают, наливаясь слезами.
– Мам, с моей жизнью всё прекрасно!
– Неля, очнись! – мама театрально шепчет, машет руками. – Очнись, Неля! Трое детей! Муж… в золотой клетке держит! Работа… что за работа? Что за будущее?
Софья Марковна появляется в гостиной с бокалами, а я торопливо срываю обёртку и начинаю раскручивать мюзле. С глухим хлопком бутылка открывается, и вино шипит в бокалах, а мы с Софьей Марковной делаем по большому глотку.
Мама смотрит с каким-то отвращением и на нас, и на бутылку.
– Мам… я хочу, чтобы мы нормально общались, – прошу я, но перед мамой будто бетонная стена, сквозь которую она ничего не слышит. Я смотрю на них, и сердце кровью обливается: на Софью Марковну в сливочного цвета костюме из лёгкой ткани, и на маму, далёкую от элегантности и будто законсервированную ещё двадцать лет назад. Смотрю и представляю её молодой, прежней мамой, думаю, как это вернуть. Должна вернуть. Мне кажется, что я обязана закрыть все гештальты. Обязана по каждому пункту перед собой отчитаться, и мама – один из них, один из моих проблемных якорей в прошлое. Неуютное, страшное прошлое, связанное только с бесконечными слезами и истериками, несправедливостью и ненужностью.
– Неля, а я… – начинает мама и берёт, наконец, бокал.
Только Софья Марковна не даёт договорить:
– Неля, а как дела у Егора? Как его новый кружок?..
– Студия, – киваю я. – Отлично… он почти убедил нас, что ему это и правда интересно!
– Он такой смешной! Такая развитая фантазия!.. – и Софья Марковна начинает расписывать таланты моего сына.
Мама молчит. Она не знает, что сказать. Её затворничество, незаинтересованность детьми сейчас обнажаются, будто крабы после отлива. Мы болтаем, а она молчит, и от каждой новой смешной истории из прошлого её губы нет-нет да трогает лёгкая улыбка. Сейчас начнёт сравнивать моих детей с Серёжей, вот сейчас… три… два… один.
– Соня похожа немного на… меня, – тихо говорит мама и делает глоток. – На мою фотографию в детстве.
И все мы знаем, что это не так. Что Соня – копия Марка, что её характер во многом копирует бабушку Марка, что она вообще не пошла в породу Магдалиных, но мы киваем.
– Ещё вина? – спрашивает Софья Марковна и, не дожидаясь ответа, подливает маме вина.
Мы не заключаем ни мир, ни перемирие, но я хочу верить маме. Она мне ничего не обещала, но я хочу верить, что хотела пообещать, осталось убедить в этом её. Я уже готова снова стать её дочерью, из роли которой выросла.
И как же хорошо, что Софья Марковна такая удивительная мать, и как же плохо, что я не верила Марку все эти годы, отрицая, что она даже просто “хорошая”. Накручивала себя, отвергала её, выдумывала. А свекровь защищалась и порой перегибала палку, провоцируя меня.
Пора нам всем повзрослеть уже…
Скоро Соне понадобится хороший пример женщины.