6

Паша

Спускаюсь по ступенькам вниз, на цоколь. Это звучит странно, но семнадцатая студия прячется в самом настоящем подвале. Иду по коридору, ищу нужную дверь. Меня все еще не отпускает ситуация с отцом. Он в больнице, осталось ему не долго, мать ходит вся не своя, сестра весь день рыдает. Один я совершенно растерян. И забить на все это не могу, и горевать не получается. Вот же хрень…

Под ногами хрустит песок, этаж кажется мне совершенно необитаемым, воздух сырым. Оглядываю не обшитый потолок. Интересно, зачем для репетиций они используют такое помещение? Дешево и сердито? Наверняка, из-за этого.

Иду по тускло освещенному коридору, разглядывая таблички на дверях. Едва различимый вдали звук приближается, становясь все отчетливее. Следующий участок пути хорошо освещен, по стенам тянутся трубы отопления. Воздух здесь заметно суше и теплее. Прячу руки в карманы джинсов, нервно тереблю ключи от машины.

Оп, кажется, мне сюда. Поворачиваю.

Дверь в студию открыта. Передо мной небольшой предбанник. Так называемый чилаут с печеньками: маленький диванчик, забросанный одеждой, рядом столик с грязными кружками, на которых еще в прошлом году повесились засушенные чайные пакетики, электрический чайник, две бутылки с водой.

Размышляю, постучать или нет, несмело поднимаю руку, когда передо мной в дверном проеме вдруг возникает та самая, вчерашняя, блондинка с вечеринки. Сердце вскакивает и стучит у самого горла, дыхание сбивается. Ловко лавирую между ней и дверью, чтобы не свалить девчонку с ног, останавливаюсь, не готовый к тому, что окажусь так близко к ее лицу.

— Оп, — выдыхаю навстречу ее распахнутому взгляду, — привет!

Она молчит и с хитрым прищуром заглядывает в мои глаза. Мы стоим, будто разделенные невидимой стеной. В груди за секунду нарастает такое напряжение, что кажется, будто по венам течет не кровь, а ртуть, вязкая, густая.

Нет, конечно, нет. Это не из-за того, что мои глаза непостижимым магнитом тянет вниз, туда, куда катятся горошинки воды по ее коже. В широкий и чересчур откровенный вырез кофточки.

— Ну, привет, — вдруг отвечает девушка, отступая назад.

— Ты… как здесь? — Задаю я совершенно дурацкий вопрос.

Но она улыбается и понимающе кивает на просторное помещение позади нее:

— Это моя группа. Я — Леся. — Решительно протягивает мне ладонь.

— Помню, — улыбаюсь в ответ, пожимая ее.

Замечаю, что кожа ее рук невозможно-нежная, бархатистая, согревающая приятным теплом. Запястья тонкие, отчего кажутся хрупкими и изящными.

— Значит… — Делаю шаг внутрь. — Твоя группа?

— Моя, — на ее щеках появляются милые ямочки, — знакомься.

С трудом отрываю от нее взгляд. Передо мной просторное помещение, кирпичные стены окрашены в белый цвет, повсюду музыкальные инструменты, усилители, провода, колонки. Кровь начинает бурлить. Восторг… Вот что я сейчас ощущаю, завороженно разглядывая репетиционный зал — мою ожившую мечту. Не важно, для чего они пригласили меня сюда сегодня, мне кайфово от одного только взгляда на происходящее.

Незнакомый рыжий паренек подключает гитару к примочкам и усилителю. Кудрявый ударник настраивает рабочий барабан. Клавишник отрывается от синтезатора и поднимает взгляд на меня. Ярик!

— Здорово, братан! — Он выходит вперед и тянет руку.

Жму ее с каким-то особым усердием. До сих пор не верится, что я здесь.

— Это Майк, — раздается голос Леси.

Поворачиваюсь к рыжему пареньку с электрогитарой. Колкий взгляд недоверчивых синих глаз, челка, густой волной падающая на лоб, рот, изогнутый в недоверчивую ухмылку. Мы жмем руки, но меня не покидает ощущение, что я его напрягаю.

— А это Никита. — Мурлычет девушка, подталкивая меня к барабанщику, который, поглядывая на нас, молча закрепляет железо на стойках. — Картавый Ник, если быть точнее.

— Иди в баню! — Парень запускает в нее пакетом с чипсами. Девушка умело уворачивается. Он улыбается, пожимая мою руку.

Рукопожатие выходит крепким. Да он и сам здоровяк: мощные плечи, рост выше среднего, прикольная майка с гориллами, очки в красной оправе и целая грива русых кудряшек почти до плеч. Не легкая бы небритость и не дюжая фигура, из-за этих волос принял бы его за девчонку.

— Садись, — Ник, добродушно улыбаясь, указывает мне на стул. — Сейчас мы почекаемся, и сыграешь.

Послушно сажусь, раздумывая, о чем это он. Сыграю? Я? На чем? Меня что, не петь позвали?

Мои мысли прерывает Леся, настраивающая микрофон. Она что-то напевает себе под нос, затем прочищает горло и пробует петь уже в микрофон. Сижу на крутящемся стуле и не могу не поворачиваться туда-сюда. Для меня здесь все в новинку, все непривычное, но погружение в такую атмосферу сродни волшебству.

Девушка встает на цыпочки и присаживается прямо на полированный стол. От моего взгляда не ускользают цветные татуировки чуть ниже линии джинсовых шорт — два огромных черепа: один в очках с пальмами, другой с ромашками в зияющих пустотой глазницах. Вызывающе, но, надо признаться, красиво.

Удивленно поднимаю брови и тут же замечаю, что мой интерес замечен. Она подмигивает мне и медленно закидывает одну ногу на другую. Чувствую некоторое смущение и облизываю пересохшие губы. Растущее внутри чувство напряжения медленно, но верно концентрируется ниже пояса. Черт! Вполне нормальная мужская реакция, но не тогда, когда у тебя только появилась девушка. И не просто девушка, а та, о которой ты так долго мечтал.

Пытаюсь взять себя в руки, но когда рука Леси сжимается на основании микрофона, мне становится жутко стыдно за те мысли, что моментально приходят в голову. Отвлекает меня от этого зрелища лишь взвывшая вдруг гитара Майка и его же испытующий взгляд из-под челки. Парень либо не в духе, либо намеревается содрать с меня кожу одними глазами. Откидываюсь на спинку стула и концентрируюсь на музыке.

Наконец, ребята начинают играть вместе какую-то композицию. Звучит просто круто. Меня накрывает волной музыки, захлестывает незримой энергией, заставляя гореть огнем скованные мышцы и разгоняя кровь по венам.

— Че, не так нужно? — Сердито смотрит Майк.

— Глухо звучит, — говорит Ник, прерываясь. Чешет наконечником барабанной палочки спину. — Сделай-ка пожирнее, что ли.

Пока гитарист возится, Леся расправляет спину, замирает у микрофона, будто собираясь с духом, и начинает негромко напевать:

Когда ты уйдешь,

Забрезжит рассвет.

Мечтаешь исчезнуть?

Но выбора нет.

Ее голос мягкий, тягучий, словно карамель. Обволакивающий своей необыкновенной сладостью. Он действует на меня, будто парализующий газ — прибивает к стулу, заставляет сознание тонуть, погружаясь в дымку из слов. Она словно делает что-то противозаконное своими губами, что-то запретное. Не поет, а мурлыкает, щекочет, поглаживает, подчиняет своей воле.

Далее вступает Майк с электрогитарой, сразу, будто интуитивно, создавая созвучие с партией солистки, а Ник отзывается неспешным, но глубоким и проникновенным барабанным ритмом. Звук нарастает. Клавишные наполняют мелодию фактурой. Для органичной ритм-секции группе не хватает лишь бас-гитары, но томный бархатистый голос исправляет и это:

Ты снова вернешься

В обитель греха.

Попробовал раз,

Пропал навсегда.

Барабанная установка словно взрывается, накрывая нас лавиной из звуков, гитара подхватывает, переливы клавишных взмывают в воздух яркими искрами, а девушка впивается в микрофон, будто боясь задохнуться, и спрашивает:

Милый, скажи,

Тебе плохо от моей любви?

Смотрит на меня, дожидается барабанной партии и почти кричит:

Никуда не деться-я-я -

Я-я-я-я — яд в твоей крови!

Сижу потрясенный. Чем? Не знаю сам. Тем, что не понял, что это было. Может, сеанс гипноза? Магия? Но острое чувство, тлеющее во мне угольками, шепчет: хочу. Хочу так же. Срочно. Немедленно! Да, да, да, да!

Ребята играют еще пару композиций, а я сижу, не возражая даже тому, если они исполнят сейчас весь свой сет-лист. Песни на русском, песни на английском, каверы. Больше инди-попа. Да, я уже влюблен в этот жанр, в его неповторимый стиль.

— Бери, — возвращая меня к реальности, восклицает девушка.

И я будто выпрыгиваю из душного шкафа.

— Что? Где?

Она смотрит на меня, как на несмышленого юнца и смеется, облизывая накрашенные красным губы.

— Гитару. — Указывает на элегантный черный футляр в руках вошедшего незнакомца.

Кто он? Часто моргаю, глядя на крепко сбитого невысоко паренька, стоящего передо мной. Кисть его левой руки перемотана бинтами, глаза приветливо улыбаются, губы сжаты в упрямую тонкую линию.

— Боря, — представляется он, передавая инструмент, и пожимает мою ладонь освободившейся рукой.

— БОрис Бритва! — Ржет Ник из-за установки.

— Пошел в жопу, — отзывается парень и показывает ему средний палец. — Из-за того, что я разрезал запястье, не нужно на меня цеплять навечно это тупое погоняло, понял?

— А что, Угол лучше, что ли? — Усмехается Майк.

— Пошел ты на хрен, — обиженно ворчит Боря и показывает «фак» и рыжему тоже.

Прикольное прозвище, — отмечаю про себя. А, нет. Не прикольное. Прочищаю горло. Угол — значит тупой.

Ставлю футляр на колени. Что там? Интересно. Воображение рисует запредельные Хэтфилдовскую ESP или Fender. Но так ведь не бывает. Открываю, подбадриваемый ребятами, и чувствую настоящий азарт. Передо мной гладкая, блестящая, отражающая блики света, Gibson. Мечта. Совершенство! Феерия!

— Сыграешь нам? — Говорит Майк, дерзкой интонацией бросая вызов.

— На басухе? — Удивляюсь я. — Так я на электрогитаре играю. И это еще громко сказано. Так, бряцаю.

— Да брось, — смеется Ярик, пробираясь к нам. — Мы тебя вчера видели.

Он хлопает меня по плечу.

— Если на электро умеешь, на басу тем более сыграешь, — поддерживает Ник.

Они все стоят вокруг меня и ждут. Вот черт!

Я ж не трус. Беру инструмент в руки. Обхожу погремушки Ника, насаживаю гитару на провод. Смогу-не смогу? Пытаюсь незаметно смахнуть пот со лба, вытираю ладони о джинсы.

Главное же не гитара, а руки. Значит, можно попробовать. Физически ощущаю, как трусятся поджилки.

— Подождите, — устраиваю ее удобнее на руке, пробую, — привыкнуть же надо.

Начинаю наигрывать, подтягиваю струны, снова играю. Не хотелось бы стать басистом, которого держат для того, чтобы подносить пиво гитаристу. Нужно разрушать стереотипы. Пытаюсь играть одну мелодию, потом другую, замечаю, как Майк меня убавляет, недовольно поглядывая. Выгляжу, наверное, как дурак.

— Слух есть, парень смышленый, — заключает Ярик, возвращаясь за инструмент. — Попробуем сыграть что-нибудь?

По моей спине катятся ледяные капли.

— Мы играем, а ты подстраивайся, — насмешливо кидает Майк, заставляя меня в панике хвататься за гитару.

Легко сказать! Я же не профессиональный музыкант. И рад бы доказать им обратное, но откуда ж взяться таким навыкам? Вот же ж вашу мать… Нервничаю, косясь на наглого самоуверенного рыжего. Начнет сейчас наигрывать на своем эльфийском, попробуй подыграй ему. Придурок. В таком напряженном состоянии я не способен даже сообразить, как сделать туалетную бумагу из лопуха.

— Просто почувствуй ритм, — словно утешая, шепчет Леся.

Ее рука мягко ложится на мое плечо, нос приятно щекочет сладкий цветочный аромат ее духов. Девушка идет и добавляет басов на комбике.

— Играй просто и не парься, — говорит Боря, усаживаясь на мой стул. — Но не низко… и не медленно.

Начинаем играть. Их партии словно выточены, доведены до блеска и сыграны между собой. Чувствую себя обезьяной с гранатой. Пытаюсь не налажать, но, кажется, только порчу все. Так продолжается около часа. К перерыву у меня начинает получаться все лучше и лучше. А вот футболку, в которой я пришел, можно выжимать или выкидывать.

Играю. Играю! Играю!!! Я — скоростной маньяк. Бацаю так, что трупы в морге оживают. Все ребята, за исключением Майка, улыбаются. У него, видимо, паралич лицевых мышц. Либо парень проглотил швабру. Мне все равно, гитара становится продолжением моих рук.

— Сможешь это сыграть? — Майк протягивает мне листы бумаги, когда мы заканчиваем.

— Запросто, — отвечаю, не глядя. Опускаю глаза на ноты. — Нужно только выучить.

Не зря ж я в музыкалке учился. На балалаечника…

— В общем, дело такое. — Вступает Леся, усаживаясь напротив меня и закидывая ногу на ногу. — Через три дня нам нужно выезжать — выступаем на фестивале в Сочи. Без басиста мы, ясен пень, никуда не поедем. Если ты согласен, мы тебя берем. Боря тебя поднатаскает, раз уж он так прокосячился с рукой.

— Да, блин, — стонет Боря, — я же не специально! Вы достали!

— Раз уж прокосячился, — не оборачиваясь, повторяет девушка. Ее взгляд скользит по моим рукам, все еще сжимающим чужую гитару. — Будет с тобой заниматься. Я дам вам ключ от студии. У тебя трое суток. Общие репы каждый день вечером. По два-три часа. Каждый дома учит свои партии, здесь сыгрываемся, прогоняем весь сет-лист, отыгрывая каждую песню несколько раз. Если встречаются ошибки, отрабатываем, исправляем нюансы.

— Понял, — кивнул я.

— На фестивале исполняем одну композицию. Далее едем на «оупен» в Адлер, там уже три. Акцент на репах будем делать на них, так что не переживай. Ник, — она поворачивается к ударнику, — слаженность ритм-секции на тебе, ок? Отрабатывайте. Бас и барабаны, в особенности бочка, должны звучать, как единый организм. — Короткий взгляд на гитариста. — Чистый ли звук, нет ли ненужной грязи и шума — это у нас к Майку, у него идеальный слух. Можешь смело довериться ему, на первых порах он подскажет.

Вряд ли. Парень все еще глядит на меня волком.

— Приходи в хорошем настроении, — взгляд из-под полуприкрытых ресниц девушки словно забирается мне под кожу, — это важно уже для меня. Я всех вас чувствую, и мне важно не отвлекаться на такие мелочи.

— Я могу подумать? — Вдруг спрашиваю я.

И это заставляет ее глаза широко распахнуться. Кто-то из парней хохочет. Майк, громко выругавшись, обращается ко мне:

— С тобой все в порядке, парень? — Он хмурит брови. — Такие предложения на дороге не валяются. Ты должен быть счастлив. Тем более сможешь выступить на одной сцене с такими мэтрами, как Халерий Блевоньтев, Коля Баксов…

— Квас Михайлов, — подхватывает Ярик.

Мое лицо, наверное, выглядит сейчас, как сморщенный урюк, отчего они тут же начинают ржать как кони.

— Задрали, — выдыхает Леся, устало качая головой. Она поправляет кофточку. Теперь через вырез видна крутая ложбинка меж ее грудей. — Хэдлайнер мероприятия — сам Джон Н., тебе говорит что-нибудь это имя?

В моей голове будто переключается невидимый переключатель. Говорит ли мне что-нибудь имя Джона Н.? Да вы верно шутите! Я готов сутками насиловать эту гитару ради возможности выступить с ним на одной сцене. И Леся, кажется, понимает меня без слов.

— Вот и отлично. Предлагаю провести небольшой джем-сейшн. — Она встает и направляется к микрофону, не торопясь и плавно двигая бедрами. — Ритм-секция задает ритм и основной грув, остальные подхватывают. М?

— Поехали! — Смеется Ник, хватая палочки.

Анна

Я с разбегу падаю на стул напротив. Официанты не должны так делать никогда, но с каких это пор меня волнуют такие мелочи? Особенно когда речь идет об особенных посетителях. Таких, как Павел Юрьевич Камышев, известный писатель.

Когда он появился здесь впервые, никто из нас и не думал, что хмурый мужчина с густой растительностью на лице пишет книги. Он выглядел грустным, даже потерянным. Пришел однажды утром, заказал чашку кофе и уставился в окно. Долго смотрел вдаль, словно размышляя о чем-то, и делал пометки в блокноте.

В общем-то, ничего необычного. Но сердце подсказывало мне, что этот человек сильно печалился о чем-то. Он будто совершенно один в незнакомом городе, его никто не ждет, поэтому торопиться ему некуда. С того дня мужчина стал приходить каждый день, и это заинтересовало меня еще сильнее.

Тот же задумчивый взгляд, небольшой блокнот с заложенной между страниц ручкой и чашка крепкого кофе, успевающая остыть, пока ее хозяин разглядывает через окно крыши соседних домов, прохожих и солнечные зайчики на стекле. На вторую неделю я не выдержала, подошла и предложила заменить его остывший кофе на свежий. Вместо этого он просто назвал меня по имени.

— Аня, — тихо спросил мужчина, потирая висок, — как ты думаешь, что чувствует женщина, перед которой мужчина встает на колени?

— Эээ… — Растерялась я, опустив руки. Проследила за его взглядом, устремленным на бейджик на моей груди. Вот откуда странный клиент узнал мое имя. — С…смотря, для каких целей? Вы перед кем-то виноваты?

Тогда я в первый раз увидела его добродушную улыбку и усталые темно-зеленые глаза, блестящие от застывших в них слез.

— Это для книги. — Хрипло ответил мужчина.

— Вы пишете книги?

— Да.

— О чем?

— Фантастика. Постап. Боевик.

— Кровь, кишки, мясо, убийства?

Он усмехнулся.

— Вроде того.

— Так что там с вашим героем?

— Он любит. — Мужчина сжал губы. — И встает на колени, чтобы поцеловать свою любимую в живот.

Я пожала плечами.

— Мужчины не простят вам этой сцены.

В его взгляде было понимание.

— А женщины?

— Они полюбят вас еще сильнее. — Улыбнулась я. — Это как… как почувствовать себя богиней.

Он сделал пометку в блокноте.

— По-вашему это не унизительно для мужчины?

— Что? — Я рассмеялась. — Знаю одного мужчину, которому унизительно покупать цветы своей женщине и нести их в руках по улице. Только это уже клиника. Диагноз. А встать на колени… Это мечта. Что в любви и мечте может быть унизительного? Покажите мне эту сцену.

— Я… еще не написал ее.

— Тогда обязательно пишите.

— Так вы думаете, это не испортит хардкорно-брутальную книгу?

— Нет. — Я медленно опустилась на стул напротив него. — Добавьте побольше мата в разные сцены, больше перестрелок, шлюх и выпивки, тогда угодите всем.

Мужчина улыбнулся. Его глаза просветлели.

— Интересно.

— С вас потом автограф. — Достала свой блокнот. — А теперь давайте чем-нибудь накормим вас, надоело смотреть, как вы изводите себя каждый день.

— Почему вы думаете, что извожу?

— Я — наблюдательная. У меня работа такая. — Оглядела его. — Густая борода, давно нуждающаяся в соответствующем уходе, мятая рубашка, никогда не звонящий телефон, сидите один, подолгу, ссутулившись. Вероятно, вы одиноки. И с каждым днем худеете все сильнее. Если не взять себя в руки, через год будете выглядеть на пятьдесят.

— Думаете?

— Знаю. — Кивнула я. — Вам лет тридцать пять, не больше. Ведь так? Если умыть, почистить, причесать, сможете потянуть на тридцать. — Выдохнула. — Простите, иногда я бываю слишком грубой, но ничего не могу с собой поделать.

— Без обид. — Он долго молчал, боясь потревожить тишину зала. — Чем вы собираетесь меня накормить?

И с того дня мы общались практически каждый день. Я призналась Павлу, что однажды тоже пробовала писать. Пятьдесят страниц заметок официанта. Он уговорил меня показать их ему, потом долго смеялся и даже похвалил мой стиль.

«Ошибки — это все ерунда, тебя не должны сильно волновать опечатки, читать-то не тебе. — Подмигнул. — К тому же в издательствах над текстом работают соответствующие специалисты. Думаешь, я пишу идеально? — Камышев потрепал меня по плечу. — Нет. Ты — автор, вот, что я вижу. И если захочешь, сможешь написать в любом жанре».

Я тогда посмеялась и побежала в магазин, где скупила все его книги. Читала ночами запоем и ставила галочки на полях в самых интересных местах. Теперь Камышев приходил к нам почти каждое утро, пил кофе, завтракал, работал на ноутбуке, и никто из персонала не смел сбивать его с мыслей. В обед мы обычно вместе выходили на крыльцо, болтали о том и о сем. Он курил трубку, я жаловалась ему на маму, начальницу, учебу и на жизнь. Павел давал мне советы и затем уходил на работу в газету.

Наше общение всегда было теплым и оставалось чисто дружеским, хотя в такого мужчину трудно было не влюбиться. Сильный, крепкий, суровый. Просто Камышев воспринимал меня исключительно, как ребенка, а я с благодарностью принимала от него ту отеческую заботу, которой не знала с самого своего рождения.

Зимой он дописал ту самую книгу (в которую вписал любовную линию) и, ожидая ответа издательства, охотно принялся за новый сталкерский боевик. Некоторая смена жанра спасла его от депрессии из-за неудачного романа, который писатель закрутил весной с девушкой-врачом. А мои щедрые слова поддержки, очень надеюсь, не дали углубиться его личностному кризису.

— Как поживает моя акула пера? — Барабаню пальцами по столешнице.

— Скорее дятел клавиатуры, — усмехается Павел, отодвигая в сторону ноутбук. — Все хорошо.

— Да?

Кивает.

— Правда.

Его грустный взгляд переворачивает мне душу. Нет, нужно срочно свести его с кем-то или помирить с бывшей женой.

— Как выходные? Повеселился?

Камышев кашляет.

— Спал.

— Не ври-и-и. Наверное, познакомился с кем-нибудь?

— Нет. Это не для меня. Я устал.

Одновременно поворачиваемся и смотрим в окно, обратив внимание на прохожую. Перед нами по залитой лучами мостовой медленно проплывает полураздетая красотка. Юбка еле прикрывает то, что предназначена прикрывать. Каблуки высотой с Эйфелеву башню, очки на пол-лица.

— Хороша, — смеюсь я.

Камышев закрывает лицо руками.

— Что ж вы, женщины, с собой делаете! Едва жарко стало, все повылезли. — Он наваливается на спинку стула и смотрит на меня. — Иду сейчас, значит, читаю найденную на развале «Корабли и сражения» и «Сепультуру» так себе православно слушаю. На остановке трамвайной встал, закурил папиросину, башкой своей глупой деревенской мотаю, десять лет в городе, все никак к бабам городским не привыкну. И вижу… Истинный крест, глаз лег, аки на птицу-павлина заморскую. Ибо какая-то цветная разлетайка с платок носовой у нее титьки прикрывала, да вся в стразах.

— Не могу, — сползаю со стула, смеясь. От его историй у меня всегда слезы из глаз. — Перестань…

— Стоит павой, загорелая. Правда, весит килограмм на двадцать больше, чем надо. Но модная. Из бриджев полужопья торчат, пузо вперед яичком. Ногти бирюзовые на ногах, палец с колечком, а ногти прямо асфальт шкрябают. И тут смотрю… Божечки! Там, где одна складка на другую заходит на животе, понимаешь, торчит из них цепочка и спускается вниз. Вот, думаю, до чего бес человека доводит.

— Ну тебя! Все! — Вытираю слезы от смеха. Вспоминаю, сколько раз он мне самой делал замечания по поводу одежды. — Как мне теперь людей обслуживать?

— А ты чего такая помятая сегодня? — Вдруг спрашивает Павел.

— Ох, — мое лицо моментально становится ярко-малиновым. — Мы это, с моим Пашкой… В общем… — Заламываю руки. — Вместе теперь.

— Поздравляю! Ну, наконец-то! — Камышев протягивает свою огромную ладонь и жмет мне руку. — Давно тебе пора было успокоиться.

— Думаешь?

— Да. — Он поглаживает большим пальцем свою ухоженную бороду с едва заметными сединками. — Женщина — тоже книга. Смотрят многие, приобретает один.

— Ага. Или как в библиотеке. — Смеюсь я. — Такая яркая и интересная, что пошла по рукам!

— Нет. — Павел смеется. — Очень рад за тебя. Правда. Он — как раз то, что тебе нужно. Чтобы мозги на место встали.

— Спаси-и-ибо! — Почти ложусь на стол, сжимая его руки.

— Кстати. — Он хмурится. — Ты прочитала?

Выпрямляюсь. Очень важный момент. Неделю назад он давал мне черновик своей новой книги.

— Да. — Говорю тихо. — Потрясающе… как обычно. Но есть Но.

— Крис?

— Ага. Она. — Смущаюсь я, критик из меня так себе. — Ну… не может быть женщина просто сукой. Адской сукой, которая мочит всех из одной только жажды убивать. Думаю, ты должен дать ей историю. Должна быть драма, из-за которой ее жизнь перевернулась. Что-то же должно было превратить ее в зверя? Иначе, не верю… — Мои плечи виновато опускаются. — Знаю, что ты вряд ли станешь менять, но все же…

— Тащи завтрак, — машет на меня рукой, прогоняя, словно назойливую муху.

Улыбаюсь, встаю и иду на кухню. У нас с ним так всегда. Я не могу не сказать, а он не обижается, но долго переваривает и ворчит. Не знаю, как бы я жила, если бы на меня постоянно сыпалось столько критики, как на него. Книга ведь не пятитысячная купюра, чтобы всем нравиться. А мнение, — оно, как известно, как и дырка в заднице, — у каждого свое.

Паша

Быстро переодеваюсь, целую растерянную маму в щеку, хватаю толстовку, ключи и выбегаю из квартиры. Спускаюсь быстро: адреналин еще кипит в крови, даря чувство полета. Перепрыгиваю сразу через три ступеньки, преодолевая последние лестничные пролеты в считанные секунды.

Прыгаю в машину, завожу мотор, трясу головой — волосы после душа еще сырые, но сохнут значительно быстрее, чем прежде. Они теперь короткие. С новой стрижкой жить стало определенно удобнее. Да. И никаких запар с расческой по утрам.

На светофоре шарю по карманам, достаю и пересчитываю деньги. Ну, просто зашибись. Две пятисотенных и одна жалкая мятая сотка. Хорошо хоть они есть. Починил на днях соседу катализатор, тот был забит всякой фигней. Пробил сетку ломом, почистил, поставил обратно и отправил его потом к электрику исправить ошибку. Сэкономил мужику целую кучу денег, потратил три часа, а взял за работу всего полторы тысячи. И то вперед.

Не пустил бы меня дядя Артем в свой автосервис, не заработал бы и этого. Ну как Артем, вообще, его зовут Аракел, но у местных армян почему-то принято брать себе русские имена. В их окружении полной Василиев, Степанов и даже один Потап водится, который на самом деле Пахратур. Веселые ребята, душевные — что есть, то есть.

Убираю деньги обратно, нервно давлю на газ. Да уж, с такими деньгами в кармане не разгуляешься. Не то, что угостить девушку ужином в приличном месте, тут даже не на всякое завшивелое кафе хватит. Придется импровизировать. Наугощались мы с ней уже вчера. Притом знатно.

От мыслей о предстоящем разговоре с Димоном неприятно сосет под ложечкой. Лучше сразу признаться во всем, все равно найдется тот, кто выложит ему все на блюдечке. А так, я сознаюсь, что сам разбил посуду и выпил шампанское — глядишь, не убьет. Все лучше, чем Ане отдуваться одной за ту пирамиду из фужеров, которую она бабахнула. Хотя девчонка, конечно, просто поразила меня.

Всегда казалось, что ее делано-отвязное поведение продиктовано желанием казаться веселой и быть в центре внимания. По сравнению с той же Лесей, которую я оценил как «пойдет-на-раз-но-не-мое», Солнцева всегда казалась мне потенциально способной на серьезные отношения. Иначе, зачем мне все это? Телку на одну ночь можно найти в любой момент, вообще без проблем, а так, чтобы захватывало дух, чтобы реально тянуло к человеку — такого у меня еще не бывало ни с кем, кроме нее.

Хотя о чем ты, парень? Перед тобой шанс, за который можно, нет, просто необходимо уцепиться, если ты адекватный, здравомыслящий человек. Это же цель, к которой ты даже боялся идти. Потому что таким ребятам, как ты, никогда не предлагают таких щедрых возможностей. Разве что в сказке.

Пусть это всего лишь одно выступление. Пусть не знаю, найдется ли для меня в группе место после фестиваля. Но разве могу я отказаться от хоть и туманной, но перспективы? Могу?

Волна стыда вдруг появляется из ниоткуда и накрывает меня с ушами. Аня! Аня…

Она останется здесь одна. Между нами неизвестно что, но это что-то мне почему-то необычайно дорого. И совершенно не хочется теперь выбирать между ней и призрачной возможностью быть музыкантом. Можно отказаться от предложения. Можно всю жизнь крутить гайки в сервисе, пока пальцы не станут похожими на сосиски и не будут перекрывать своей толщиной все шесть струн. Можно даже до старости делать вид, что ты не просрал однажды такой подарок судьбы.

Но ведь Аня… тоже подарок. Нужно просто поговорить с ней. Просто обсудить. Если мы все еще вместе. Вчера было весело, не спорю, но что если все так вышло только потому, что мы были пьяны? Нужно срочно посмотреть ей в глаза, там точно должны быть ответы на все вопросы.

Глаза никогда не лгут.

Мы найдем выход, обязательно отыщем его. Перед нами сотни дорог, тысячи возможностей, а мы запутались там, где нужно радоваться каждой минуте, проведенной вместе.

Я запутался. Сейчас она появится и все расставит по местам. Лучше ее нет. Моя Аня…

Останавливаюсь у ее дома, ворошу пальцами волосы, на секунду прикрываю веки, выдыхаю. Мы вместе придумаем, как лучше поступить, раз уж я сам не могу решить. Или…

Долго смотрю на небо, медленно и едва заметно покрывающееся ковром из звезд. Дай мне знак, а? Эй, чувак, где ты там? Который всеми нами управляет, словно фигурками на шахматной доске. Спрятался за тучу? Сидишь там. Или где твой кабинет? Покажись.

Улыбаюсь сам себе, выхожу на освещенную фонарями улицу, ощущая предвкушение долгожданной встречи, покалывающее в висках и нетерпеливо щекочущее подушечки пальцев. Закрываю дверцу, разворачиваюсь и застываю вдруг, как вкопанный. Мимо идет мальчишка лет тринадцати с гитарой за спиной и наушниками в ушах и что-то напевает себе под нос. Сдерживаю дыхание, глядя, как он проходит рядом со мной и удаляется прочь по тротуару.

Да, скажи мне кто в его возрасте: что бы ты выбрал женщину или мечту, точно покрутил бы у виска. Конечно, мечту. Возможность. Синюю птицу счастья. Карьеру, если даже это будет одним шансом из тысячи. Если будет даже крохотная, почти ничтожная, надежда на успех.

Черт… Как же сохранить и то, и другое? Возможно ли?

Анна

Почему из всех парней мне достался этот? Почему не тупоголовый качок с интеллектом хомячка? Почему он так нравится мне? Совершенно дикий, безбашенный… сильный. Одновременно преданный и чуткий. Такой разный. С подобным мужчиной не пройдут прежние фокусы, они с ним и в голову-то не придут. Вот я попала, все, мне конец…

Смотрю в окно. За стеклом клубится темнота, опускаясь на усталый город черным плащом, сплетается в причудливые узоры фонарей, в яркие отсветы витрин, напоминает о тяжелом дыхании приближающейся ночи. Вижу подъехавшую Пашкину трахому, накидываю кофту и выхожу из дома, тихонько прикрыв за собой дверь, чтобы избежать ненужных объяснений с матерью. У нас с ней в последнее время не выходит спокойных разговоров, одни разборки с предъявлением взаимных претензий и перебрасыванием друг в друга старых обид.

Спускаюсь по ступеням и неожиданно встречаю Пашку на выходе из подъезда, в дверях, точнее буквально впрыгиваю в его объятия, оставляя за спиной ненужные сомнения. Как же мы посмотрим друг другу в глаза? Как будем вести себя? Что чувствуем? Все мимо. Потому что мы здесь, мы уже касаемся друг друга, и это мгновение застывает вместе с нами в воздухе, вплетаясь в наши души тонкой лентой зарождающегося чувства.

Кажется, в этот момент я лучше узнаю себя. Понимаю, какой могу и хочу быть. Лишь бы только рядом с ним. Его цепкие руки обвивают мою талию, обнимают за шею. Наши рты соприкасаются, сразу и безошибочно найдя друг друга, мы целуемся. Долго, дико, страстно.

Тону в любимом запахе, чувствуя, как сильные пальцы нежно сжимают кожу на моей спине, забираясь без моего ведома под футболку, оставляя там дорожки из гусиной кожи. Мечтаю, чтобы там же оказались и его губы. На мне. Везде.

Вспоминаю, что мы стоим вдвоем под светом фонаря, возле подъезда, у всех на виду. Крепко прижимаюсь к нему и затем ослабляю хватку. Глажу плечи, поднимаюсь выше, осторожно скольжу ногтями по шее, вытягивая сладостный стон из его губ. Ощущаю, как парень буквально дрожит всем телом. И там, внизу, тоже чувствую сильное напряжение, возвращающее меня мыслями в прошлую ночь. Слегка отстраняюсь, провожу пальцем по груди, останавливаясь на пирсинге в соске. Это заставляет Пашку оторваться от моих губ и засмеяться.

— Что ты там ищешь? — Хохочет он.

— Интересно, оно все еще там? — Нащупываю. — Да-а-а, оно там.

Его взгляд, полный страсти, обрушивается на меня, как подмытый водой берег. Глаза блестят в мягком свете фонарей безудержным огнем, пылают от желания.

— Понравилось? — Спрашивает Паша, имея в виду колечко.

Останавливаюсь глазами на его крепкой груди.

— Мне все вчера понравилось, — отвечаю, имея в виду что-то другое, совершенно конкретное.

И Пашка тут же понимает, о чем я.

— Поехали! — Вдруг тянет меня за руку к машине.

Послушно следую за ним, мечтая, чтобы то место, куда он меня везет, не оказалось рестораном потому, что единственное, о чем я сейчас мечтаю, это быть с ним наедине. В тишине. И без света.