Глава 23 Без работы

«Василиса, зайдите сегодня к 10.00. Есть разговор» — пришло в восемь утра от куратора юридической клиники.

Коротко. Сухо. Без приветствия.

Я перечитала три раза, пытаясь уловить интонацию между строк. Не уловила.

— Что-то случилось? — Дэн вышел из спальни, на ходу натягивая старую футболку. Взлохмаченный, с тенью под глазами — он поздно заснул, листал документы Бойцова.

— Не знаю. Куратор вызывает.

— По какому поводу?

— Не пишет.

Он подошёл, взял мой телефон, прочитал. Нахмурился.

— Я поеду с тобой.

— Дэн, я не маленькая.

— Я не про то. Просто... не нравится мне это. «Есть разговор». Слишком официально.

Я забрала телефон, допила кофе.

— Я сама. Позвоню, если что.

Он хотел возразить, но я посмотрела на него — и он не стал. Поцеловал в висок, отпустил.

— Будь осторожна.

— Всегда.

--

Юридическая клиника МГУ располагалась в старом корпусе с высокими потолками и запахом пыли. Здесь я провела лучшие часы своей студенческой жизни — помогала людям, которые не могли позволить себе адвокатов, разбирала жалобы, училась слышать чужую боль и превращать её в юридические формулировки.

Здесь я была не «девушкой Корсакова», не «бюджетницей из Твери». Я была юристом.

Куратор ждала в маленьком кабинете с облупившимся подоконником. Анна Сергеевна — женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и усталыми глазами. Она носила недорогие свитера и никогда не жаловалась на зарплату. Я её уважала.

— Садись, Вася, — сказала она, не поднимая головы.

Я села на стул с продавленным сиденьем.

— Что случилось?

Она помолчала. Потом подняла глаза. В них была брезгливость. Нет, не брезгливость — стыд.

— Клиника реорганизуется. Временно закрывается набор новых дел. Старые закрываем в течение месяца.

— Я знаю. И что?

Анна Сергеевна вздохнула, сняла очки, протёрла стёкла.

— Твоя ставка сокращается, Вася. С сегодняшнего дня.

Я не сразу поняла смысл слов. Ставка. Сокращается. С сегодняшнего.

— Меня увольняют? — спросила я тихо.

— Временно приостанавливают. Пока не изменится финансирование.

— А когда оно изменится?

Она промолчала. И это молчание было громче любых слов.

— Это из-за скандала? — спросила я прямо. — Из-за того что я выступила против Соколовских?

Анна Сергеевна надела очки, посмотрела на меня. Взгляд скользнул — и она отвела глаза.

— Это не моё решение, Вася. Я получила распоряжение сверху.

— От кого?

— Не могу сказать.

— Не можете или не хотите?

Она вздохнула, потянулась к папке, вытащила лист бумаги.

— Вот расчёт. За две недели. Подпиши.

Я взяла лист. Сумма была смешной — тысячи три. Мелочь, на которую в Москве можно купить разве что продукты на неделю.

— А Громов знает?

— Профессор Громов в курсе.

— И он не вмешался?

Анна Сергеевна поджала губы.

— Вася, иногда обстоятельства сильнее людей. Даже таких, как Громов.

Я подписала бумагу. Рука не дрожала. Только внутри всё сжалось в тугой, холодный ком.

— Спасибо, Анна Сергеевна. За всё.

— Не за что, — ответила она, и я не поняла: это «не за что» относилось к благодарности или к тому, что она для меня сделала.

Я вышла из кабинета, спустилась по лестнице, вышла на улицу. Дождь усилился. Я стояла под козырьком, сжимая в руке лист расчёта, и смотрела, как серые капли разбиваются об асфальт.

Меня уволили. Не за ошибки. Не за прогулы. За то, что я была неудобной.

Система нанесла ответный удар.

--

Домой я вернулась только к вечеру. Не сразу. Сначала пошла в универ, забрала кое-какие книги из библиотеки. Потом долго сидела в кафешке на Шверника — той, где мы с Ритой раньше пили чай за двадцать рублей. Потом поехала в центр, просто ходила по улицам, смотрела на витрины, на людей, на жизнь, которая шла мимо.

Мне некуда было спешить. Меня не ждали ни работа, ни деньги, ни будущее.

Дэн позвонил, когда я была уже на подходе к дому.

— Где ты? Я волнуюсь.

— Иду.

— Что случилось?

— Расскажу.

Он встретил меня у подъезда. Стоял под фонарём в своей чёрной куртке, без зонта. Волосы намокли, но он не обращал внимания.

— Ты мокрая, — сказал он, когда я подошла.

— Ты тоже.

Он взял меня за руку, повёл вверх по лестнице. Мы не говорили.

--

В квартире он молча стащил с меня куртку, повесил на вешалку. Заварил чай — тот самый, дешёвый, пакетированный, которого хватало на две кружки. Поставил передо мной.

— Рассказывай.

Я обхватила кружку ладонями, чувствуя, как тепло проникает в замёрзшие пальцы.

— Меня уволили.

Он не спросил «за что». Не спросил «почему». Он знал.

— Из клиники?

— Да. Сказали, реорганизация. Сокращение ставок.

— Совпадение.

— Конечно.

Он не спрашивал про деньги. Просто подошёл, сел рядом, взял мою руку в свою. Мы сидели на продавленном диване, смотрели друг на друга.

— Сколько у нас осталось? — спросила я.

— Тысяч пятнадцать. На месяц — если экономить.

— А родителям я не могу сказать. Они узнают — будут слать деньги, отказывать себе. Мама и так каждую копейку...

— Я найду работу, — сказал он.

— Какую? Без диплома, без связей, без денег?

— Какую-нибудь. Грузчиком. Разнорабочим. Я уже работал на заводе, справлюсь.

Я посмотрела на него. В его глазах была та самая сталь, которую я полюбила. Ни страха, ни жалости к себе.

— Мы справимся, — сказала я.

— Знаю.

Мы замолчали. Дождь за окном усилился, забарабанил по жестяному козырьку подъезда. Где-то внизу хлопнула дверь, раздались шаги, потом стихли.

— Я никогда не думала, что буду бояться не угроз, не врагов, а простой нехватки денег, — сказала я тихо. — Это так по-человечески... мелко.

— Это не мелко, — он погладил большим пальцем тыльную сторону моей ладони. — Это единственное, что реально. Угрозы — это игра. А деньги — это еда. Крыша над головой.

— И если мы не найдём выход...

— Мы найдём.

Он сказал это спокойно, без надрыва. И я поверила.

--

Вечер тянулся медленно. Мы поужинали гречкой с тушёнкой — той, что купили на прошлой неделе в магазине за углом. Разговаривали о пустяках — о погоде, о книге, которую я читала, о странных соседях снизу, которые слушают шансон по ночам.

Ни слова о деньгах. Ни слова о работе. Ни слова о будущем.

Потом мы легли спать. Раньше обычного — потому что нечего было больше делать, потому что выключили свет и тишина стала главной.

Дэн обнял меня сзади, уткнулся носом в мои волосы. Его дыхание было ровным, тёплым.

— Вась?

— Мм?

— Ты не жалеешь? Что связалась со мной?

Я повернулась к нему, посмотрела в глаза. В полумраке они казались почти чёрными, но в них не было боли — только вопрос.

— Нет, — сказала я. — Ни разу.

— Даже сейчас? Когда у тебя нет работы, денег, перспектив?

— Даже сейчас. Потому что у меня есть ты.

Он не ответил. Просто поцеловал меня — мягко, медленно, без той жёсткости, что была в прошлые разы. Это был не секс, не страсть. Это было «я здесь, я с тобой, мы выдержим».

Его губы скользнули по моим, потом по щеке, по веку, по лбу. Я закрыла глаза, чувствуя, как его пальцы перебирают пряди моих волос. Он обнимал меня, прижимал к себе, и в этом объятии было больше силы, чем в любых словах.

— Мы не сдадимся, — прошептал он в мои волосы.

— Не сдадимся.

Мы лежали так долго. Без движения. Без попыток перейти к чему-то большему. Просто два человека, которые держатся друг за друга в темноте.

Мне вспомнилось, что я читала где-то: «Любовь — это не когда смотрят друг на друга, а когда смотрят в одном направлении». Сейчас мы оба смотрели в одну точку — туда, где маячило неопределённое завтра, полное проблем, без денег, без работы, но не без надежды.

Дэн уснул первым. Дыхание стало ровным, рука на моей талии расслабилась. Я не спала. Всё думала.

Громов не вмешался. Это было страшно. Не потому что он плохой — он был хорошим, старым, честным. Но если он не вмешался, значит, давление пришло оттуда, откуда он не мог защитить. Значит, система работала. И она хотела нас задушить.

Не скандалом. Не угрозами. Просто бытом. Просто деньгами.

Убрать Васю из клиники — она лишится единственного дохода. Заодно и времени на учёбу — придётся искать другую работу. Заодно и нервов — постоянный стресс из-за денег рано или поздно скажется на отношениях.

Умно.

Грязно.

Эффективно.

Но они не знали одного: я выросла в Твери, где денег никогда не было вдоволь. Я умела считать копейки, растягивать продукты, ходить в обносках. Я не боялась бедности. Я боялась только потерять себя.

А себя я уже нашла. Рядом с ним.

--

Утром я проснулась от того, что Дэн уже не спал. Он сидел за кухонным столом с ноутбуком — Бойцов прислал новые документы, очередную партию.

— Будешь кофе? — спросил он, не поднимая головы.

— Да.

Я вышла на кухню, села напротив. Молчала, пока он читал.

— Ты нашёл что-то?

— Возможно. Фирма-однодневка, через которую Соколовский выводил деньги в Европу. Но доказательств пока мало.

— Ищем дальше.

Он оторвался от экрана, посмотрел на меня.

— Ты как?

— Нормально.

— Не врёшь?

— Немного.

Он улыбнулся. Устало.

— Сегодня вечером встречаемся с Бойцовым. Он говорит, есть новые контакты.

— Я с вами.

— Конечно.

Я встала, подошла к окну. За ситцевыми занавесками просыпалась Капотня. Серые панельки, мокрые ветки, редкие прохожие. Ни огней Сити, ни ресторанов, ни дорогих машин.

— Знаешь, — сказала я, не оборачиваясь. — Я никогда не думала, что буду жить в таком месте. Но и не думала, что буду счастлива.

— Ты счастлива?

— Да. Странно, правда?

Он подошёл сзади, обнял, положил подбородок мне на макушку.

— Нет. Не странно.

Мы стояли так долго. Дождь перестал, и в сером небе показался тонкий луч солнца. Тусклый, слабый, но живой.

— Нам нужно продержаться, — сказал он. — Месяц. Два. Пока не нанесём удар.

— Продержимся.

— Ты не боишься?

— Боюсь. Но это нормально. Бояться — значит понимать риск.

— А ты понимаешь?

— Впервые — да.

Он поцеловал меня в висок.

— Тогда вперёд.

Я кивнула.

Впереди был новый день. Без работы, почти без денег, но с планом. И с человеком, ради которого стоило бороться.

Система думала, что сломает нас бытом. Она ошиблась.

Мы были бедными, но не сломленными.