Глава 6 Пентхаус на краю бездны
Москва-Сити встретила Василису холодным блеском стекла и стали. Здесь, на семьдесят втором этаже башни «Федерация», воздух казался иным — сухим, стерильным и пропитанным запахом больших денег. Когда бесшумный лифт выплюнул её в холл пентхауса, она на секунду замерла. Квартира Дениса больше напоминала музей современного искусства: панорамные окна во всю стену, бетонные колонны и пугающая пустота. Здесь не было ни одной фотографии, ни одной личной вещи, которая говорила бы о том, что здесь живет человек. Это был дорогой отель для того, кто не планирует задерживаться на этой планете.
Денис ждал её у окна. На нем были свободные серые брюки и простая черная футболка, которая слишком отчетливо подчеркивала разворот его плеч. Без своей привычной кожаной куртки и маски высокомерия он выглядел... живым. И от этого — в сто раз более опасным.
— Доехала-таки, — он не обернулся, продолжая смотреть на игрушечную Москву внизу. — Я уж думал, твоя гордость перевесит здравый смысл и ты решишь завалить проект назло мне.
— Моя гордость всегда при мне, Корсаков. Как и мой ноутбук, — Василиса прошла к массивному столу из черного камня, демонстративно не глядя по сторонам. — Давай закончим это. У меня нет времени на экскурсии по твоим чертогам.
Они работали три часа. Напряжение вибрировало в воздухе, как натянутая струна. Денис сидел слишком близко — Василиса чувствовала исходящее от него тепло и горьковатый аромат его парфюма с нотами кедра. Он был невыносим: придирался к каждой запятой, спорил до хрипоты, а когда она в очередной раз аргументированно разбила его довод, он резко отшвыкнул ручку и навис над ней, опираясь руками о стол по обе стороны от её плеч.
— Ты пишешь так, будто боишься лишний раз вдохнуть, Лаврова! — его голос стал низким, почти вибрирующим. — Вся эта твоя правильность... она как броня. Ты хоть раз пробовала просто чувствовать, а не анализировать?
Василиса замерла. Между ними было меньше двадцати сантиметров. Она видела, как расширились его зрачки, почти полностью поглотив янтарную радужку. Гнев внутри неё начал стремительно плавиться во что-то другое — вязкое, горячее, бьющее током по кончикам пальцев.
Денис медленно, почти невесомо, коснулся тыльной стороной ладони её щеки. Его кожа была горячей, и этот контраст с холодным камнем стола выбил из Василисы весь воздух. Он повел рукой выше, заправляя выбившуюся прядь ей за ухо, и его пальцы на мгновение задержались на её затылке.
— Знаешь, чего я не могу понять? — прошептал он, обжигая её губы своим дыханием. — Почему ты так отчаянно строишь из себя кремень? Под этим твоим свитером живой человек, Василиса. Который хочет...
Он не договорил. Резкий, требовательный звон домофона разрезал тишину, как скальпель. На мониторе у входа возникло лицо Кристины. Она нетерпеливо поправляла волосы, глядя прямо в камеру.
— Дэн, открывай! — её голос, усиленный динамиками, прозвучал как пощечина. — Твой отец оборвал мне телефон. Он ждет нас в «Турандот» через час, и если ты снова опоздаешь, он заблокирует твой пропуск в Сити. Живее, я уже внизу!
Напряжение лопнуло. Денис резко отстранился, его лицо в мгновение ока превратилось в каменную маску безразличия. Василиса вскочила, судорожно запихивая учебники в рюкзак. Руки мелко дрожали, а щеки горели так, будто её поймали на месте преступления.
— Твой конвой прибыл, Корсаков, — выдохнула она, пытаясь вернуть голосу твердость. — Семейные ценности превыше всего, верно?
— Василиса, это не то, что ты думаешь...
— Это именно то, что я вижу, — она уже почти бежала к лифту. — Ты на коротком поводке, Денис. И не важно, кто его держит — отец или Кристина. Мы закончили. Проект я отправлю сама.
Она вылетела из башни на улицу, жадно вдыхая холодный воздух. Сердце всё еще колотилось о ребра, как пойманная птица. Она ненавидела Дениса за этот момент слабости, но еще больше она ненавидела себя за то, что на долю секунды ей захотелось, чтобы он не убирал руку.
Василиса вошла в метро, стараясь раствориться в толпе. Она не знала, что Денис всё еще стоит у окна семьдесят второго этажа, глядя вниз на серую массу людей и сжимая кулаки до побелевших костяшек. В этот момент он ненавидел свою жизнь в Сити гораздо сильнее, чем она — свое общежитие на Шверника.