Глава 11

Из вредности я все-таки собираюсь домой, хотя после секс-марафона, который мне устроил Максут, еле волочу ноги.

Он злится. А я что? У меня вообще-то есть своя жизнь. Дом. Работа. Дети. Один раз я уже не ночевала дома. Не хочу, чтобы сыновья привыкали к тому, что я где-то шляюсь.

— Зуль, может, все же останешься?

— Нет. Как ты себе это представляешь? У меня дети.

Он смотрит так, будто я только что сообщила о намерении пешком дойти до Тибета.

— Так ты же говорила, вроде, взрослые парни у тебя, а?

— Ну, да, — бурчу я, застегивая блузку.

— Тогда что не так?

Правда, что. Опять Максут не видит проблемы там, где ее вижу я.

— Максут, я не девочка двадцати лет, чтобы пропадать неизвестно где!

— Верно. Ты взрослая женщина, которая может ночевать, где хочет.

— Максут!

— Что?

Он так искренне не понимает! И кажется, его реально очень задевает, что я хочу от него уйти. Другой бы на его месте радовался, что не придется выпроваживать чужую бабу, от которой был нужен лишь секс. А этот… Эх!

— Не начинай.

Голос мой звучит как никогда твердо. Но внутри… Боже, да я как желе. Рядом с ним мои привычные рамки ощутимо сдвигаются, а я столько лет жила в режиме тотального контроля, что с этим не так-то и просто свыкнуться.

Максут тяжело вздыхает, без особого восторга наблюдая за моими сборами. А я не то чтобы красавица после всего, что он со мной сделал. Еще и за это теперь голова болит — вот напасть же! Приглаживаю волосы, чтобы выглядеть хоть немного приличнее. Но получается так себе.

Страсти улеглись. И я чувствую, как меня опять начинает засасывать болото сомнений. Что я буду делать, если окажется, что он виноват? Вот что?! Что я, мать его, тогда буду делать?

Посажу его, и дело с концом — тут не о чем и думать. Вряд ли я настолько им увлекусь, что стану покрывать совершенные преступления! Другой вопрос — как с этим жить потом. Но что уж?

Закусив щеку, достаю телефон, чтобы вызвать такси. Отхожу, давая Максуту возможность протиснуться к шкафу.

— Я сейчас только машину вызову, — объясняю случившуюся заминку.

— Шутишь? Я тебя отвезу, — удивляется Максут.

— Да зачем тебе туда-сюда мотаться? — возмущаюсь я.

— Мне несложно.

И все. Он опять включил джентльмена, а значит, спорить с ним абсолютно бессмысленно.

— Я бы и сама справилась, — бурчу больше для вида.

— Зуль, поверь, в этом никто не сомневается. Но я из тех мужчин, которые хотят решать проблемы своей женщины, а не создавать ей новые. Давай уж с этим определимся.

Да блядь! Я сейчас как сучка расплачусь.

Чтобы не оконфузиться, по дороге домой молчу. Смотрю в окно, на редкие огни, размазанные по мокрому асфальту, и чувствую себя так странно — одновременно очень хорошо, и очень… очень плохо.

Наши переплетенные руки лежат на коробке передач. Максут медленно-медленно водит туда-сюда по выступающей подушечке большим пальцем, и в этом гораздо больше интимности, чем во всем, что происходило до этого.

— О чем думаешь? — внезапно интересуется он, хотя это, вроде бы, вопрос из женского арсенала.

— О том, что ты ужасно проблемный мужчина.

— Потому что я настоял, что сам отвезу тебя домой?

— Потому что ты существуешь.

Он тихо угорает. Включает на магнитоле какой-то рэпчик и дальше едет, подпевая словам и искоса на меня поглядывая. А у меня внутри предательски тает лед. Черт бы его побрал! Серенад мне тоже еще не пели. И не пялились на меня так жадно.

Когда машина останавливается у дома, я с облегчением выдыхаю. Сейчас выпью чашку чая с ромашкой. Приму душ. И буду жить свою обычную жизнь…

— Спасибо, — говорю я и тут же сбегаю, потому что он явно собирается выйти, чтобы открыть для меня дверь. Когда-нибудь его галантность меня доконает. Каждый раз, когда я уже было возвращаю себе самообладание, он делает что-то такое, что вновь вышибает меня из состояния равновесия. М-да, совсем уж я одичала…

Тихонько разуваюсь и бегу на цыпочках к лестнице. В доме тихо. Только с дивана доносится Сашкин храп. Я машинально делаю пару шагов и только тогда понимаю, что не так! Какого хрена?!

Уже не таясь, захожу в гостиную и щелкаю выключателем.

— Подъем!

— Боже, Зуль, ты чего орешь? Сколько времени? — подслеповато щурится муженек.

— Поздновато для визитов. Что ты здесь забыл?

Сашка опускает ноги с дивана на пол. Нашаривает очки.

— Все то же. Хотел поговорить.

— В два часа ночи?

— Почему в два? Я раньше приехал. Где ты была?

— У любовника, — пожимаю плечами.

— Зуль, ну какого черта ты опять начинаешь? Серьезный разговор нам предстоит, а ты все шуточки шутишь…

— Ты спросил — я ответила. А по поводу разговора — я все сказала, когда выставила тебя с вещами.

— Ясно. Не остыла, значит?

— Ну, почему? Как раз остыла, Саш. Именно поэтому все твои попытки помириться — абсолютно бессмысленны.

— Все люди ошибаются.

— Согласна. Но не все трахают аспиранток. Она тебя поперла, что ли? — бросаю, уже развернувшись к спальне. Жалко этого придурка. Несмотря ни на что жалко. Мы с ним двадцать лет вместе. И если в плане секса у нас все было кисло, то в остальном… Боже, мы с ним как родные! Срослись так, что теперь приходится выдирать с мясом.

— Да не собирался я с ней никаких серьезных отношений строить! На кой мне это надо?!

— Откуда мне знать — собирался или нет? В любом случае, это не мое дело.

— Зулька…

— Нет, Саш. Не проси. Разбитую чашку не склеишь. Мальчики что?

— Да ничего. Мальчики как мальчики.

— Поговори с Глебом. Он профукал занятие с репетитором, а мне еще и заплатить за него пришлось, так как он не потрудился предупредить учителя о переносе.

— Я-то поговорю. А смысл? Я у них не в авторитете, Зуля.

В голосе Сашки сквозит опустошение, из-за которого меня накрывает новой порцией жалости. Но если так разобраться, разве есть моя вина в том, что именно мне пришлось стать мужиком в нашей семье? И, да… Авторитетом тоже. Мальчики же не слепые.

— Ладно, Саш. Хочешь, оставайся до утра. Но на будущее — чтобы это не повторялось. Твои ночевки обнадеживают ребят. А я в самом деле не собираюсь мириться. Ты уж это усвой, пожалуйста. И заканчивай цирк.

— Зулька… Ну, нельзя же так! Нельзя взять и перечеркнуть двадцать гребаных лет.

— Так их вроде не я перечеркнула, Саш.

— Какая же ты… неумолимая, — опускает лицо в ладони. — Непримиримая. Принципиальная. И…

— И? Ну, давай, уже все выкладывай. И на этом поставим точку.

— Жестокая. Неужели нельзя дать мне хотя бы крохотный шанс? А как же прощение, Зулька?

— А вот так. Я, наверное, что угодно простила бы. Но не предательство. Соррян. Ты знал, с кем имеешь дело.

— Когда-нибудь бог накажет тебя за гордыню! — доносится уже в спину. Останавливаюсь на секунду, потому что звучит это как проклятье, и, пожав плечами, иду к себе.