Глава 18

Первые сутки я почти не встаю с кровати.

Лежу поверх одеяла, уставившись в потолок, и тупо слушаю, как по дому гуляет тишина. Такая плотная и вязкая, что временами начинает звенеть в ушах.

Телефон валяется рядом.

Я не беру его в руки специально. Потому что знаю — ничего там нет. Ни звонков. Ни сообщений. Ничего.

Господи, какая же я дура…

Собака, не понимая, что происходит, тычется носом в локоть. Тяжело вздыхаю. Встаю. Натягиваю спортивки. Иду на улицу.

Псина счастлива.

Носится по двору как ненормальная, скачет вокруг меня, а я медленно бреду по дорожке, сунув руки в карманы толстовки.

Холодно.

И внутри тоже холодно.

Я не могу объяснить себе, почему мне настолько плохо. Формально-то ничего действительно страшного не произошло. Никто не заболел, не умер… А именно этого я боюсь, с тех пор как я, один за другим, похоронила родителей…

Тут же… Подумаешь! Какой-то мужик. Случается.

Тем более я была готова к тому, что все закончится не слишком красиво.

Нет, вру… Готовой я не была. Просто думала, что готова.

Останавливаюсь посреди дорожки. Прячу горящее лицо в руках.

А на самом деле — не какой-то, а лучший! Самый лучший. Тот, кого я смогла полюбить всей душой.

Пока я в очередной раз проигрываю в битве со слезами, Бэт приносит палку. Смотрит преданно. Машет хвостом.

— Отстань, — сиплю я.

Но собака продолжает требовать, чтобы с ней поиграли. И тогда я все же бросаю палку. Раз. Другой. Третий. Животинка не виновата в том, что я все разрушила. А я в последнее время уделяла ей преступно мало внимания. Забив на все и всех, кроме Максута.

И теперь за это тоже чувствую себя виноватой.

Домой возвращаюсь продрогшая.

Долго стою под душем. Варю кофе, а выпив тот, снова ложусь.

Так проходят еще сутки.

Сашка несколько раз звонит. Я не беру трубку.

Марков пишет сухое:

«Как ты?»

Не отвечаю.

Ветров присылает голосовое, где пытается неуклюже оправдаться за ту прослушку, но я удаляю, не дослушав.

Мне никого не хочется видеть.

Даже сыновей, которых по-хорошему стоило бы забрать.

И вот это пугает по-настоящему. Потому что обычно именно они были моим спасательным кругом. Моим смыслом. Моей точкой сборки.

А сейчас… Сил нет.

Я знаю, что должна. Ведь для меня все закончилось, когда меня отстранили. Вряд ли кому-то взбредет в голову мстить мне через детей. Можно возвращать их домой.

Но я не еду.

День. Второй. Лишь на третий пишу:

«Как вы?»

И получаю в ответ:

«Норм».

Мужчины. Что с них взять? Ну, норм и норм. Если что-то случится — прибегут сами. На этот счет я не волнуюсь. Да и если так разобраться — они ведь с отцом живут. Не чужие люди.

Мысли лениво перескакивают на Сашку. Я забыла, когда в последний раз ела, поэтому у меня все такое ленивое — мысли, движения, речь…

Как там он сказал?

«Когда-нибудь бог накажет тебя за гордыню».

Тогда мне показалось это манипуляцией. Бредом обиженного мужчины.

А теперь… Теперь мне кажется, что он меня тупо проклял.

И, да. Я знаю, что Максут меня не простит. Потому что у любого человека есть красные линии. Знала ли я, что захожу за? О, да. Понимала ли, чем это закончится? Ну, конечно. Просто я и представить тогда не могла, как это будет больно.

Но я его не виню. Напротив. Я понимаю. Понимаю настолько хорошо, что от этого хочется выть. И по этой же причине я не звоню ему первой.

Не потому что гордая. Сейчас мне плевать на гордость.

А потому что понимаю бессмысленность этой затеи.

Ведь он не простит. И точка. На его месте я поступила бы точно так же.

Телефон вздрагивает. Сердце делает унизительный кульбит.

Но это всего лишь доставка корма для собаки. С губ слетает истеричный смешок, который, впрочем, практически тут же сменяется ревом. С ума сойти! Почему… Господи, ну почему это так больно?!

Пока я предаюсь унынью, в чате Клуба разбитых сердец идет оживленное обсуждение следующей встречи. Могло ли что-то усугубить мое положение? О, да. Осознание того, что я подозревала даже этих прекрасных женщин. То есть… То есть всех своих близких на тот момент.

Что это? Профдеформация? Почему я готова увидеть только плохое в людях? Потому что знаю, какими мразями они могут быть? Да, но… Разве это повод жить, никому не веря?

Вечер сменяет ночь. Бездарно проходит еще один день. Утром получаю корм и снова долго-долго гуляю с собакой. Когда возвращаюсь — у ворот стоит машина Сашки. Этому еще что надо? Надеюсь, он не собирается со мной мириться. Сейчас я и без этих приколов еле держусь.

Бэт радостно тянет вперед, учуяв хозяина. Пес вообще не понимает человеческих драм. Для него все просто: приехал свой человек — счастье.

Калитка открывается раньше, чем я успеваю дойти до нашего забора. Выпуская бывшего мужа. Вид у него… довольно странный. Не виноватый. Не привычно заискивающий. Скорее, настороженный.

— Ты чего тут? — интересуюсь хрипло.

Он окидывает меня взглядом, и лицо у него меняется. Ну да. Красотка. Сальные волосы собраны кое-как. Под глазами тени. На мне старая толстовка и спортивки с вытянутыми коленями.

— Господи, Зуль… Ты когда в последний раз ела?

— Не начинай. Просто приболела, и все.

— Что-то серьезное?

— Простуда. Ты чего здесь? По делу? Смотри, заражу.

— Да нет. Просто как чувствовал! Думаю, дай заеду.

— Ты гляди, какой чувствительный, — хмыкаю. Злюсь на себя, а срываюсь на Сашке. Который, без сомнения, передо мной виноват. Но это же не повод вести себя как настоящая стерва? Сашка всегда старался быть ко мне чутким. Получалось ли у него? Скорее нет, чем да. Но он старался. И сейчас вон, примчался…

А может, его простить? Да, так и сказать: я тебя прощаю. Ведь я, по правде, уже не держу на него зла. Просто из вредности кочевряжусь. Глядишь, самой станет лучше?

— Кстати, хорошо, что ты приехал.

— Правда? — Сашка перестает трепать Бэт за ушами и так недоверчиво на меня косится! Бедный.

— Да. Хотела сказать, что не держу на тебя зла. Это не значит, что я заберу заявление, и мы заживем как раньше, — добавляю торопливо, глядя на то, как преобразилось его лицо. — Просто знай, что я тебя простила.

— Ладно. Слушай, у тебя точно все хорошо? Ты как будто прощаешься.

— Еще чего! Не дождешься. Просто не хочу носить этот камень.